Как выяснилось, напрасно. Помните Кару Линн? Мою внучатую племянницу? Ту, что я таскал на руках на вечеринке в День труда в 2013 году, пока она не уснула у меня на плече? Ту, что при виде меня каждый раз тянула ко мне ручки? Когда я вошел в дом, где вырос, Кара Линн сидела между отцом и матерью на старомодном высоком стуле, на котором, не исключено, в свое время сидел и я. Увидев меня, малышка закричала и стала раскачиваться из стороны в сторону с такой силой, что наверняка упала бы на пол, не успей отец подхватить ее. Она уткнулась лицом ему в грудь, не переставая визжать от ужаса. И затихла, только когда дедушка Терри вывел меня на крыльцо. – Что, черт возьми, это значит? – спросил он, лишь отчасти шутливо. – В прошлый раз ее нельзя было оттянуть от тебя за уши. – Понятия не имею, – ответил я, но, конечно, я знал ответ. Я надеялся остаться у них на ночь, а может, и на пару ночей, и подзарядиться их нормальностью, будто вампир, сосущий кровь, однако этим планам не суждено было сбыться. Я не знаю, что именно Кара Линн почувствовала во мне, но я вовсе не хотел видеть неподдельный ужас на ее детском личике. Я сказал Терри, что заехал просто поздороваться и не мог даже остаться на ужин, потому что спешил на самолет в Портленде. Сказал, что ездил в Льюистон послушать группу, о которой узнал от Норма Ирвинга. У них якобы большой потенциал. – И как? – спросил Терри. – Фуфло, – ответил я и демонстративно посмотрел на часы. – Да ладно тебе, – махнул рукой Терри. – Полетишь на следующем. Оставайся на ужин, братишка. А Кара успокоится. Я так не думал. Я сказал Терри, что обязательно должен вернуться на ранчо, потому что никак не могу пропустить запланированную запись. И пообещал приехать в другой раз. А когда он протянул руки, крепко прижал его к себе, понимая, что скорее всего мы с ним больше никогда не увидимся. Я тогда ничего не знал ни об убийствах, ни о самоубийствах, но знал, что во мне сидела какая-то порча, от которой вряд ли удастся избавиться. А заразить ею своих близких мне совсем не хотелось. Направляясь к машине, я остановился и посмотрел на полоску грунта между газоном и Методист-роуд. Дорогу давно заасфальтировали, но полоска земли, где я когда-то играл с игрушечными солдатиками, подаренными сестрой на мой шестой день рождения, осталась нетронутой. Я стоял там на коленках и играл одним чудесным днем осенью 1962 года, когда на меня упала тень. Эта тень по-прежнему лежит на мне. – Вы кого-нибудь убили? Этот вопрос Эд Брейтуэйт уже задавал мне несколько раз. Кажется, это называется инкрементальный повтор. Я всегда улыбаюсь и отвечаю, что нет. Да, я выпустил четыре пули в бедную Мэри Фэй, но женщина к тому моменту уже была мертва, а Чарлз Джейкобс скончался от инсульта. Если бы этого не произошло в тот самый день, то случилось бы в другой, и скорее всего до конца года. – И вы явно не покончили с собой, – продолжал Эд, улыбаясь своим мыслям. – Если, конечно, вы не моя галлюцинация. – Нет, не галлюцинация. – И мысли о самоубийстве вас не посещают? – Нет. – Даже как теоретическая возможность? Например, глухой ночью, когда мучает бессонница? – Нет. Моя жизнь отнюдь не прекрасна, но антидепрессанты дали мне точку опоры. О самоубийстве я не думаю. И учитывая, что может ждать после смерти, я хочу жить как можно дольше. К тому же есть еще одно обстоятельство. Я чувствую – обоснованно или нет, – что мне надо многое искупить. И стараюсь делать добрые дела. Я готовлю суп для бездомных на Аупупу-стрит. Два дня в неделю работаю волонтером в приюте на Кеолу-драйв возле пекарни «Не-не-гуз». А если ты мертв, то уже ничего не сможешь искупить. – Скажите, Джейми, а что делает вас этаким особенным леммингом, не желающим спрыгнуть с обрыва? Откуда такой иммунитет? Я просто улыбаюсь и пожимаю плечами. Я мог бы ответить ему, но он все равно не поверит. Мэри Фэй была дверью Царицы в наш мир, однако я был ключом. Стрельба по трупу никого не убила – хотя бессмертных существ вроде Царицы в принципе нельзя убить, – но своим выстрелом в тот день я запер дверь. Я сказал нет не просто словами. Если бы я сообщил своему психиатру, что какое-то потустороннее существо, одно из Великих, берегло меня ради некоего конечного и апокалиптического акта мести за слово «нет», он бы наверняка диагностировал подсознательную зацикленность. Я этого не хочу, потому что у меня есть еще один долг, который я считаю гораздо более важным, чем помощь в приюте или сортировка одежды, отданной на благотворительные цели. После каждого сеанса с Эдом я выписываю чек в его приемной. Я могу себе это позволить, поскольку бывший рок-гитарист, который сначала колесил по стране, а потом переквалифицировался в студийного звукоинженера, стал богатым человеком. Смешно, правда? Хью Йейтс умер, оставив приличное состояние (сколоченное его отцом, дедом и прадедом), но не оставив потомства. Он завещал какие-то деньги разным людям, в том числе Милкольму «Муки» Макдоналду и Хиллари Кац (она же Пэйган Старшайн), но большую часть имущества разделил между мной и Джорджией Донлин. Поскольку Джорджия умерла от руки Хью, это конкретное положение завещания могло бы позволить адвокатам состязаться в юридическом крючкотворстве и получать солидные гонорары лет двадцать. Однако желающих дать ход делу не нашлось (я определенно не собирался этим заниматься), так что предмет иска отсутствовал. Адвокаты Хью связались с Бри и сообщили, что, раз покойная была ее матерью, она вполне могла претендовать на получение доли. Только Бри отказалась. Адвокат, представлявший мои интересы, рассказал, что Бри назвала деньги Хью «порчеными». Может, и так, но я не испытывал никаких угрызений совести на этот счет. Отчасти потому, что не имел отношения к исцелению Хью, но главным образом в силу того, что уже считаю себя «порченым», и лучше жить «порченым» в комфорте, чем в нищете. Я понятия не имею, какова судьба нескольких миллионов, причитавшихся Джорджии, и не хочу это выяснять. Слишком большое знание никогда не приносило человеку добра. Теперь я в этом убедился на собственном опыте. Выписав по окончании сеанса счет, я выхожу из приемной Эда Брейтуэйта в широкий, устланный коврами коридор, по обе стороны которого располагаются двери в другие кабинеты. Если повернуть направо, окажешься в вестибюле, откуда можно выйти на Куулеи-роуд. Но я сворачиваю не направо. Я иду налево. Я попал к Эду, можно сказать, случайно: изначально я пришел в психиатрический центр Брэндона Л. Мартина совершенно по другому делу. Я иду по коридору, затем пересекаю благоухающий, ухоженный сад – зеленое сердце этого большого комплекса. Здесь пациенты сидят, принимая ванны ласкового гавайского солнца. Многие одеты полностью, но встречаются и в пижамах или халатах и даже (думаю, новоприбывшие) в больничных сорочках. Одни погружены в беседу с другими пациентами или с невидимыми спутниками. Другие просто сидят, уставившись на деревья и цветы бездумным взглядом, какой бывает у людей, накачанных транквилизаторами. Двух или трех сопровождают служители, чтобы в случае обострения не дать им поранить себя и других. Когда я прохожу, дежурные обычно приветствуют меня, обращаясь по имени. Они меня хорошо знают. По ту сторону этого атриума под открытым небом расположен «Косгроув-холл» – один из трех стационаров центра Мартина. Два других – для краткосрочного пребывания, в основном людей, имеющих проблемы с алкоголем или наркотиками. Обычно сюда помещают на двадцать восемь дней. «Косгроув-холл» – для тех, чье лечение затягивается на больший срок. А то и навсегда. Как и в главном здании, коридор в «Косгроув-холл» широкий и покрыт коврами. И точно так же воздух здесь охлаждается до комфортной температуры. Но тут нет картин на стенах и не играет музыка, потому что в ней отдельные пациенты слышат голоса, нашептывающие непристойности или отдающие зловещие приказы. В коридоре главного здания есть открытые двери. Тут все двери закрыты. Мой брат Конрад живет в «Косгроув-холл» уже почти два года. Администрация и лечащий психиатр центра Мартина хотят перевести его в другое специализированное учреждение – они упоминали «Алоха-виллидж» на острове Мауи, – но я пока сопротивляюсь. Здесь, в Каилуа, я могу посещать его после встреч с Эдом и благодаря щедрости Хью оплачивать его содержание. Хотя, должен признаться, этот проход по коридору «Косгроув-холл» дается мне нелегко. Я стараюсь идти по нему, не поднимая глаз. Это не так сложно, потому что от дверей атриума до небольшой палаты-люкс, которую занимает Кон, ровно сто сорок два шага. Сделать это удается не всегда – иногда я слышу голос, зовущий меня по имени, – но обычно получается. Вы помните партнера Кона, не так ли? Того парня с кафедры ботаники Гавайского университета? Я не назвал его имени тогда и не назову сейчас, хотя и мог бы, если бы он навещал Конни. Но он не был ни разу. Если его спросить, он наверняка ответит: «С какой стати мне навещать человека, который пытался меня убить?» Мне кажется, на то есть две причины. Во-первых, Кон был не в себе… вообще не в своем уме, если на то пошло. Ударив «партнера» по голове лампой, мой брат побежал в ванную, заперся там и проглотил горсть таблеток валиума – небольшую горсть. Когда ботаник пришел в себя (из раны на голове шла кровь, и потребовалось наложить швы, но в остальном ничего страшного), он набрал 911. Приехала полиция и взломала запертую дверь. Кон отключился и храпел в ванне. Прибывшие медики даже не потрудились промыть ему желудок. Во-вторых, Кон не очень-то хотел убивать ботаника или себя. Правда, он был одним из первых исцеленных Джейкобсом. Не исключено, что вообще самым первым. В тот день, когда Джейкобс покидал Харлоу, он сказал, что Кон почти наверняка вылечил себя сам, а остальное было фокусом, самовнушением. «Этим приемам обучают в семинарии, только там их называют укреплением веры, – сказал он. – У меня всегда это здорово получалось». Но он солгал. Лечение было таким же реальным, как и нынешняя полукататония Кона. Теперь я это знаю. Я был тем, кого Чарли одурачил, и не один, а много-много раз. И все же давайте посчитаем плюсы. Конрад Мортон провел много счастливых лет, наблюдая за звездами, пока я не разбудил Царицу. И надежда на выздоровление сохраняется. В конце концов, он играет в теннис (хотя и не разговаривает), и, как я уже отмечал, на волейбольной площадке ему нет равных. Доктор говорит, что он начал проявлять повышенные внешние реакции (что бы это ни означало), а медсестры и санитары все реже видят его стоящим в углу и тихонько бьющимся головой о стену. Эд Брейтуэйт заверяет, что со временем Конрад может пройти весь путь обратно, может возродиться. Мне хочется верить, что так и будет. Люди говорят, что пока есть жизнь, есть и надежда, и я с этим не спорю. Но я считаю, что верно и обратное. Раз есть надежда, значит, есть жизнь. Два раза в неделю после встречи с Эдом я сижу в гостиной брата и разговариваю. Часть из того, что я ему рассказываю, – вполне реальные события: драка в приюте, из-за которой даже пришлось вызывать полицию; на редкость большая партия почти новой одежды, отданной на благотворительные цели; то, что я наконец нашел время посмотреть все пять сезонов сериала «Прослушка». А часть я придумываю, как, например, историю про официантку из пекарни «Нене-гуз», с которой якобы встречаюсь, или продолжительные разговоры с Терри по «Скайпу». Наши встречи – скорее монологи, а не беседы, и без вымысла никак нельзя. О моей реальной жизни рассказывать просто нечего, потому что событий в ней – как мебели в скудно обставленном номере дешевой гостиницы. Я всегда заканчиваю словами, что он слишком худой, что надо есть больше и что я его люблю. – А ты любишь меня, Кон? – спрашиваю я. Пока он не отвечает, но иногда еле заметно улыбается. Это ведь тоже ответ, не правда ли? В четыре часа, когда наша встреча заканчивается, я шагаю обратно в атриум, где начинают расти тени – от пальм, авокадо и огромной смоковницы с искривленным стволом. Я считаю шаги и изредка бросаю взгляд на дверь впереди, а так стараюсь смотреть только под ноги. Если не слышу голос, который шепчет мое имя. Иногда мне удается не обращать на него внимания. А иногда нет. Иногда я против воли поднимаю глаза и вижу, как больничные стены, окрашенные в спокойный желтый цвет, превращаются в серые камни, скрепленные древним строительным раствором и увитые плющом. Плющ давно засох, а ветви похожи на скрюченные руки скелетов. Маленькая дверь прячется в стене – Астрид была права, и эта дверь существует. Голос звучит из-за нее и проникает сквозь древнюю, ржавую замочную скважину. Я продолжаю решительно идти вперед. А как же иначе! По ту сторону двери – ужас, не поддающийся пониманию. Не просто земля смерти, но земля вне смерти, место, заполненное безумными красками, сумасшедшими фигурами и бездонными пропастями, где Великие проводят свою бесконечную, чуждую жизнь и обдумывают свои бесконечные, злобные мысли. За той дверью лежит Небытие. Я продолжаю идти и вспоминаю двустишие из последнего письма Бри: Мертвец покой и сон не обретет, / Ведь смерть конец однажды тоже ждет. – Джейми, – слышится старушечий шепот из замочной скважины в двери, которая видна только мне, – приходи ко мне и живи вечно. И я отвечаю ей так же, как ответил в своем видении. Нет. И пока… пока все хорошо. Но настанет день, когда что-то случится. Что-то всегда случается. И когда это произойдет… Я приду к Царице. 6 апреля 2013 – 7 декабря 2013 г. От автора Чак Веррилл – мой агент. Он пристроил книгу и постоянно оказывал мне помощь и поддержку. Нэн Грэм редактировала книгу. У нее острый глаз и не менее острый синий карандаш. Расс Дорр, мой неутомимый исследователь, всегда находил информацию, в которой возникала необходимость. Если я в чем-то напортачил, то исключительно по своему недомыслию. И вина за это целиком лежит на мне. Сьюзен Молдоу всегда отвечала на мои звонки, даже когда я был занозой в заднице, и подстегивала меня в работе. Марша Де Филиппо и Джули Югли берут на себя решение всех моих повседневных проблем, что позволяет мне жить в мире фантазий. Табита Кинг, моя жена и лучший критик, указывала на слабые места и заставляла их исправлять. Что я и делал, в меру своих способностей. Я очень ее люблю. Спасибо всем вам, и отдельное спасибо «The Rock Bottom Remainders». В этой рок-группе я убедился, что рок-н-роллу все возрасты покорны, и с 1992 года продолжаю ликовать в душе при исполнении «In the Midnight Hour». В тональности ми. Вся эта хрень начинается с ми. Бангор, штат Мэн * * *