Чарли, ты сейчас похож на человека, которого здорово долбануло током, подумал я, и меня разобрал смех. Как же я смеялся! Я согнулся пополам. Я хохотал почти беззвучно – после крика у меня пропал голос, – но зато от всей души. Потому что это было смешнее некуда, разве нет? Электрический шок! Шокирующее развитие событий! Можно лопнуть от смеха! Но даже содрогаясь в конвульсиях, я невольно продолжал держать Мэри Фэй в поле зрения, боясь, что мохнатая черная конечность опять полезет из ее рта, возвращая к жизни искаженные криком лица. Наконец я, шатаясь, покинул камеру смертников и прошел через гостиную. На полу валялись сломанные ветки, занесенные ветром в распахнутую Дженни дверь. Они захрустели под ногами, как кости, и я едва не вскрикнул, но сил на это у меня не осталось. Господи, как же я устал! Спрессованные грозовые тучи уходили на восток, изредка метая молнии. Скоро на улицах Брансуика и Фрипорта будет потоп, потому что ливневые стоки забьет градом. Но между темными тучами и местом, где я стоял, раскинулась огромная разноцветная радуга, под которой уместился весь округ Андроскоггин. А разве в тот день, когда мы с Астрид сюда приезжали, не было радуг? «Бог Ною даровал знамение радуги», – распевали мы во время собраний Братства методистской молодежи по четвергам, и нам аккомпанировала Пэтси Джейкобс, кивая в такт головой с собранными в конский хвост волосами. Предполагалось, что радуга – это хороший знак, означавший, что буря прошла, но сейчас, глядя на радугу, я ощутил, как меня снова наполняют ужас и отвращение, потому что она напомнила мне о Хью Йейтсе. О Хью и его призматиках. О Хью, который видел существ, похожих на муравьев. В глазах вдруг потемнело. Я понял, что вот-вот лишусь сознания, и это было хорошо. Не исключено, что когда я очнусь, мой разум сотрет все воспоминания. Так даже лучше. Даже безумие лучше… лишь бы в нем не осталось места для Царицы. Но самым лучшим выходом была смерть. Роберт Ривард знал это, и Кэти Морс тоже. Я вспомнил о револьвере. Наверняка в его барабане осталась пуля и для меня, однако решит ли это проблему? Меня остановили слова, сказанные Царицей Джейкобсу: Ни смерти, ни света, ни покоя. Только Великие, сказала она. В Небытии. Мои колени подогнулись, и я сполз на землю, упираясь спиной в косяк двери. Мое сознание погрузилось во тьму. XIV. Последствия С тех пор прошло три года. Сейчас я живу в Каилуа, неподалеку от своего брата Конрада. Это живописный прибрежный городок на острове Гавайи. Моя квартира находится на Онеава-стрит, в квартале, расположенном вдалеке от пляжа и престижной части города, но зато она просторная и, во всяком случае для Гавайев, недорогая. Кроме того, она совсем близко от Куулеи-роуд, а это немаловажный плюс. Там размещается психиатрический центр Брэндона Л. Мартина, где практикует мой психиатр. По словам Эдварда Брейтуэйта, ему сорок один год, но для меня он выглядит на тридцать. Когда вам шестьдесят один – а в августе мне исполнится именно столько, – все мужчины и женщины в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти кажутся тридцатилетними. Трудно воспринимать всерьез того, кто по виду едва пережил бурную молодость (во всяком случае, мне), но в случае с Брейтуэйтом я стараюсь изо всех сил, потому что он мне здорово помог… хотя, признаюсь, антидепрессанты помогли еще больше. Я знаю, что некоторые их не любят. Утверждают, что таблетки притупляют мышление и эмоции, и я могу подтвердить, что это правда. И слава Богу! Выйти на Эда мне помог Кон, который в свое время променял гитару на спорт, а спорт – на астрономию… хотя в волейболе ему по-прежнему нет равных, да и на теннисном корте тоже. Я рассказал доктору Брейтуэйту все, что вы прочитали на этих страницах. Ничего не утаил. Понятно, что он многому не верит, да и кто в здравом уме поверит? Однако какое облегчение приносит возможность выговориться! И кое-что в моем рассказе поколебало его неверие, потому что некоторые факты легко подтвердить. Например, связанные с пастором Дэнни. Даже сейчас запрос в «Гугле» дает почти миллион ссылок – можете проверить сами. Какие из его исцелений были истинными, до сих пор остается предметом дискуссий, но то же самое можно сказать и о папе римском Иоанне Павле II, который, предположительно, исцелил французскую монахиню от болезни Паркинсона при жизни, а коста-риканскую женщину от аневризмы сосудов головного мозга – через шесть лет после своей смерти. (Хороший трюк!) То, что произошло со многими исцеленными Чарли – то, что они сделали с собой или другими, – тоже скорее относится к фактам, а не домыслам. Эд Брейтуэйт считает, что я вплел эти факты в канву своего повествования, чтобы придать ему достоверность. В конце прошлого года он практически признался в этом, процитировав Юнга: «Самые блестящие рассказчики в мире содержатся в сумасшедших домах». Но я живу не в сумасшедшем доме и после сеансов в психиатрической клинике Мартина могу вернуться в свою тихую, залитую солнечным светом квартиру, за что искренне благодарен. Как и за то, что до сих пор жив, потому что многие из исцеленных пастором Дэнни похвастаться этим не могут. В период с лета 2014 года до осени 2015-го они кончали с собой десятками. А может, и сотнями, кто знает… Не могу не думать о том, как они очнулись в том, другом мире и побрели, голые, под воющими звездами, подгоняемые жуткими муравьями-охранниками. В такие моменты я очень рад, что еще жив. Мне кажется, что благодарность за жизнь, независимо от причины, указывает на то, что человек сумел сохранить здравость рассудка. А с тем, что часть моего рассудка утрачена навеки – ампутирована, как рука или нога, увиденным у смертного одра Мэри Фэй, – я научился жить. И пятьдесят минут с двух до двух пятидесяти пополудни, каждый вторник и каждый четверг, я разговариваю. Наутро после бури я проснулся на кушетке в вестибюле главного здания курорта. Все лицо горело, а мочевой пузырь готов был лопнуть, но идти в туалет напротив ресторана я не хотел. Там висели зеркала, и мне не хотелось даже мельком увидеть в них свое отражение. Я вышел на улицу помочиться и наткнулся на гольф-мобиль, врезавшийся в ступеньки крыльца. Сиденье и простенькая приборная панель были заляпаны кровью. Я опустил взгляд на рубашку и увидел, что она тоже вся в бурых пятнах. Провел рукой по распухшему носу, и на пальце остались темно-бордовые крапинки. Значит, я приехал на гольф-мобиле, врезался на нем в крыльцо и разбил лицо, но совершенно этого не помнил. Излишне говорить, как сильно мне не хотелось возвращаться в домик на «Крыше неба», но сделать это было необходимо. Однако сесть в гольф-мобиль оказалось самым простым. Проехать на нем через лес обернулось задачей посложнее, и каждый раз, когда мне приходилось останавливаться, чтобы убрать с дороги упавшие ветки, я с колоссальным трудом заставлял себя двигаться дальше. Разбитый нос ныл от боли, а голова раскалывалась от напряжения. Дверь была распахнута. Я остановился, вылез из гольф-мобиля и сначала просто стоял и тер свой бедный распухший нос, пока из него опять не пошла кровь. День выдался солнечный и чудесный – буря смыла жару и влажность, – но комната за раскрытой дверью напоминала темную пещеру. Нет никаких причин волноваться, говорил я себе. Больше ничего не может произойти. Все кончено. А что, если нет? А что, если не все кончено? Что, если меня поджидает она, с клешней из человеческих лиц наготове? Я заставил себя подняться на крыльцо, останавливаясь на каждой ступеньке, а когда в лесу за моей спиной неожиданно каркнула ворона, я съежился и, вскрикнув, закрыл голову руками. От бегства меня удержала только уверенность, что если я не войду, комната, в которой умерла Мэри Фэй, будет преследовать меня до конца жизни. Никакой пульсирующей мерзости с единственным черным глазом там не оказалось. Пациентка «Омега» лежала в том же положении, в каком я видел ее в последний раз: два пулевых отверстия на ночной рубашке и еще два на простыне, обернутой вокруг бедер. Рот женщины был открыт, и хотя ужасная черная конечность бесследно исчезла, я даже не пытался убедить себя, что мне все это померещилось. Я знал правду. Металлическая лента – сейчас темная и тусклая – по-прежнему обхватывала лоб Мэри Фэй. Положение тела Джейкобса изменилось. Оно уже не лежало на боку возле кровати с подогнутыми коленями, а сидело на другой стороне комнаты, опираясь на конторку. Сначала я подумал, что он все-таки сразу не умер. Пережитый ужас вызвал новый инсульт, Джейкобс очнулся, сумел доползти до конторки и там скончался. Вполне возможно, если бы не пистолет в его руке. Я долго смотрел на него, хмурясь и вспоминая. Но вспомнить все мне так и не удалось, и я отказался от предложения Эда Брейтуэйта восстановить память с помощью гипноза. Отчасти из страха перед тем, что именно может всплыть из темных глубин моего сознания, но в основном потому, что не сомневаюсь, как все было на самом деле. Я отвернулся от тела Чарли (на его лице застыло выражение неописуемого ужаса) и перевел взгляд на Мэри Фэй. Я был уверен, что сделал пять выстрелов, и в нее попали только четыре пули. Одна пролетела мимо, что неудивительно, учитывая мое состояние. Но, посмотрев на стену, я увидел в ней два пулевых отверстия. Неужели вчера вечером я уехал в курортный центр, а потом вернулся сюда? В принципе исключать этого было нельзя, но не думаю, что смог бы заставить себя это сделать, даже в состоянии шока. Нет, я все устроил перед отъездом. После чего отправился в центр, наехал на крыльцо гольф-мобилем, поднялся, шатаясь, по ступенькам и заснул в фойе. Чарли не полз по комнате – это я перетащил его. Это я пристроил его тело возле конторки, вложил ему в правую руку пистолет и выстрелил в стену. Копы, которые рано или поздно обнаружат эту безумную сцену, могут и не проверить наличие на руке Чарли следов пороховых газов, но если проверят, то найдут их. Мне хотелось прикрыть лицо Мэри Фэй, однако все должно было оставаться нетронутым, и больше всего на свете я желал поскорее убраться из этой комнаты теней. Однако я задержался еще ненадолго. Я опустился на колени рядом со своим «пятым персонажем» и коснулся его тонкого запястья. – Ты должен был остановиться, Чарли, – сказал я. – И остановиться давно. Однако мог ли он? Сказать да – проще всего, потому что это позволит возложить на него всю вину. Только вина лежала и на мне, ведь я тоже не остановился. Любопытство – ужасная вещь, но оно так свойственно людям. Всем без исключения. – Меня там вообще не было, – рассказывал я доктору Брейтуэйту. – Вот какой версии я решил придерживаться, и опровергнуть ее мог только один человек. – Медсестра, – догадался Эд. – Дженни Ноултон. – Я решил, что у нее нет другого выбора, кроме как помочь мне. Мы должны были обеспечить алиби друг другу и могли это сделать, заявив, что уехали из «Козьей горы» вместе, когда Джейкобс начал нести бред об отключении системы жизнеобеспечения Мэри Фэй. Я не сомневался, что Дженни согласится, хотя бы ради того, чтобы я молчал о ее участии во всем этом. У меня не было номера ее сотового, но я знал, что у Джейкобса он точно есть. Его записная книжка лежала в люксе, и там наверняка имелся ее номер. Я позвонил – и включилась голосовая почта. Я попросил Дженни мне перезвонить. Номер Астрид тоже там был, и я набрал его. – И вас снова переключили на голосовую почту. – Да. – Я закрыл лицо руками. К тому времени Астрид уже не могла прослушивать голосовые сообщения. – Да, все верно. А случилось вот что. Дженни на гольф-мобиле добралась до курортного центра, там пересела в свой «субару» и помчалась не останавливаясь в Маунт-Дезерт. Она хотела побыстрее вернуться домой. То есть к Астрид, которая, конечно же, ждала ее. Их тела нашли у входной двери. Судя по всему, Астрид перерезала горло своей «партнерше» ножом для разделки мяса, как только Дженни вошла. А потом этим же ножом полоснула себя по запястьям. Крест-накрест, совсем не оптимальным способом… но с такой силой, что достала до кости. Я представляю их тела в лужах крови, представляю, как сначала зазвонил телефон Дженни в сумочке, а потом телефон Астрид возле подставки для ножей. Я не хочу видеть эту картину, но ничего не могу с собой поделать. Не все исцеленные Джейкобсом убили себя в следующие два года, но очень многие. Не все забрали с собой близких, однако человек пятьдесят это сделали – я знаю это благодаря расследованию, которое мы провели вместе с Эдом Брейтуэйтом. Он хотел бы считать это простым совпадением. Но не может, хотя не соглашается с моим выводом из этой череды безумия, самоубийств и убийств: Царица требует жертв. Патриция Фармингдейл, та женщина, что сыпала себе соль в глаза, восстановила зрение в достаточной степени, чтобы задушить своего престарелого отца в постели, а затем пустить пулю в лоб сначала мужу, а потом и себе. Пожиратель земли Эмиль Кляйн застрелил жену и сына, после чего пошел в гараж, облился бензином из газонокосилки и чиркнул спичкой. Алиса Адамс, исцеленная от рака на сеансе возрождения в Кливленде, зашла в мини-маркет с винтовкой AR-15, позаимствованной у своего парня, и открыла стрельбу, убив трех случайных покупателей. Когда в магазине винтовки кончились патроны, она вытащила из кармана короткоствольный револьвер 38-го калибра и выстрелила себе в рот. Маргарет Тремэйн, одна из исцеленных пастором Дэнни в Сан-Диего (от болезни Крона), выбросила маленького сына с балкона своей квартиры на девятом этаже и прыгнула вниз сама. По словам свидетелей, во время полета она не издала ни звука. А затем пришла очередь Эла Стампера. О нем вы, наверное, знаете – не заметить кричащих заголовков таблоидов в супермаркетах было просто невозможно. Он пригласил обеих бывших жен на ужин, но одна из них – по-моему, вторая – задержалась из-за пробок, что и спасло ей жизнь. Когда она вошла в открытую дверь дома Стампера в Уэстчестере, то увидела жену номер один привязанной к стулу с размозженной головой. Бывший солист группы «Vo-Lites» вышел из кухни, размахивая окровавленной бейсбольной битой, к которой прилипли волосы. Жена номер два с криком бросилась из дома, а Стампер погнался за ней. На середине улицы он упал и скончался от сердечного приступа. Что неудивительно при его комплекции. Я уверен, что знаю далеко не обо всех случах, поскольку «исцеленные» разбросаны по всей стране и все эти случаи вписываются в картину бессмысленного насилия, захлестнувшего повседневную жизнь Америки. Бри, возможно, обнаружила бы и другие, но она бы не стала мне помогать, даже если бы не была замужем и жила в Колорадо. Бри Донлин-Хьюз больше не хочет иметь со мной ничего общего, и я ее понимаю. Накануне прошлого Рождества Хью позвонил матери Бри и попросил ее зайти к нему в офис в большом доме. Он сказал, что приготовил для нее сюрприз, и не обманул. Он задушил свою старую любовницу шнуром от настольной лампы, притащил тело в гараж и усадил на пассажирское сиденье винтажного «линкольна-континентала». Потом сел за руль, завел двигатель, включил радиостанцию с роком и покончил с собой, надышавшись угарным газом. Бри знает, что я обещал держаться от Джейкобса подальше… И знает, что я солгал. – Допустим, все это правда, – сказал Эд Брейтуэйт на одной из наших последних встреч. – Весьма благородно с вашей стороны, – отозвался я. Он улыбнулся и продолжил: – Из этого все равно не следует, что ваше видение той адской загробной жизни было истинным. Я знаю, что оно до сих пор мучает вас, Джейми, но подумайте о людях – включая автора книги Откровение Иоанна Богослова с острова Патмос, – которым являлись видения ада и рая. Старики… старухи… и даже дети рассказывают о том, что им удалось увидеть по ту сторону. «Рай и правда существует» – вот что сказал ребенок, который едва не умер в четырехлетнем возрасте… – Колтон Берпо, – согласился я. – Я читал про это. Он рассказывает о лошадке, на которой может ездить только Иисус. – Можете смеяться сколько угодно, – пожал плечами Брейтуэйт. – Видит Бог, это и правда может показаться смешным… Но Берпо встретил там сестру, умершую при рождении, о существовании которой ничего не знал. Это достоверные данные. Такие же достоверные, как и все эти убийства-самоубийства. – Многочисленные убийства-самоубийства, – поправил я, – а в случае с Колтоном речь идет только о его сестре. Вся разница в порядке чисел. Я никогда не изучал статистику, но знаю об этом. – Я с удовольствием соглашусь, что видение малыша – эти сцены из загробной жизни – было ложным, поскольку это подтверждает мой тезис, что ваше видение разрушенного города, существ, похожих на муравьев, черного бумажного неба было таким же ложным. Вы понимаете, к чему я клоню? – Да. И я бы многое отдал, чтобы вы оказались правы. Еще бы! Да и кто бы на моем месте поскупился? Потому что каждого мужчину и каждую женщину ждет смерть, и сама мысль о том, что мы попадем в место, которое я видел, не просто омрачила мою жизнь – она сделала ее эфемерной и не важной. Причем не только мою, а жизнь каждого человека. И я не устаю повторять мантру, которой начинаю и заканчиваю каждый прожитый день. Царица солгала. Царица солгала. Царица солгала. Иногда я даже начинаю в это верить… но есть причины, по которым не могу поверить окончательно. На то есть основания. Перед возвращением в Недерленд, где я узнал, что Хью покончил с собой после убийства матери Бри, я заехал в отчий дом в Харлоу. На то имелись две причины. Когда полиция обнаружит тело Джейкобса, она может связаться со мной, чтобы выяснить, как я проводил время в штате Мэн. Это казалось важным (хотя полиция так этого и не сделала), но главной причиной было другое – я надеялся найти утешение в родном для меня месте среди любящих людей.