Он выпрямился, словно услышав этот вопрос со стороны. Трудный вопрос, справиться с ним могли немногие, избранные. Но разве Эйнштейн не говорил, что в мире только шесть человек в полной мере понимают смысл формулы Е = мс²? А как насчет уравнения в его черепе? Относительность Гарольда. Скорость разочарования. Он мог бы заполнить в два раза больше страниц, чем уже заполнил, становясь все более непонятным, все более заумным, пока наконец сам не заблудился бы в своем внутреннем часовом механизме, даже не приблизившись к заводной пружине. Он, возможно… насиловал себя. Так ли? Во всяком случае, близко к этому. Непотребный и беспрерывный акт содомии. Индейцы все прибывали и прибывали. Вскорости он намеревался покинуть Боулдер. Через месяц или два, не позже. После того как найдет способ свести счеты. А потом отправится на запад. И, добравшись туда, откроет рот и выскажет все, что ему известно об этом месте. Расскажет, что происходило на публичных собраниях и, что более важно, о чем говорили на закрытых заседаниях. Он точно знал, что его выберут в комитет Свободной зоны. На западе его встретят с распростертыми объятиями, и он будет достойно вознагражден тем, кто стоит там у руля… Этот кто-то не положит конец его ненависти, нет, но предоставит для нее достойное транспортное средство, «кадиллак-ненависть», «страхдорадо», длинный и черный. Он, Гарольд, сядет в него и покатит на восток вместе со своей ненавистью. Он и Флэгг разметают это жалкое поселение, как муравейник. Но сначала он сведет счеты с Редманом, который солгал ему и украл его женщину. Да, Гарольд, но почему ты ненавидишь? Нет, у него не было удовлетворительного ответа на этот вопрос, разве что дополнительная подпитка для ненависти. Это был честный вопрос? Гарольд думал, что нет. С тем же успехом можно спрашивать женщину, почему она дала жизнь дефективному ребенку. На протяжении короткого периода времени, часа или мига, он рассматривал возможность отринуть ненависть. Произошло это после того, как он закончил читать дневник Фрэнни и понял, что она безвозвратно влюблена в Стью Редмана. Эта неожиданная информация подействовала на него, словно вылитая холодная вода на слизняка: заставила сжаться в комок, а не растекаться по листу или стеблю. В тот час или миг он осознал, что может просто принять этот факт, и осознание это приводило его в восторг и ужасало. В этот период времени он понимал, что может превратить себя в нового человека, в другого Гарольда Лаудера, клонированного из прежнего острым скальпелем эпидемии «супергриппа». Он чувствовал, более явственно, чем остальные, что такое Свободная зона Боулдера. Люди стали не такими, как прежде. Эта общественная структура маленького города не походила ни на одну из тех, что существовали в доэпидемической Америке. Люди этого не видели, потому что в отличие от него не могли взглянуть на происходящее со стороны. Мужчины и женщины жили вместе, не испытывая никакого желания официально узаконить свои отношения. Целые группы людей жили вместе маленькими сообществами, коммунами. Драк практически не было. Они находили способы ладить друг с другом. И что самое странное, никто из них не задумался над глубинным теологическим смыслом этих снов… и самой эпидемии. Боулдер, по существу, был клоном общества, листом настолько чистым, что никто не осознавал этой первородной чистоты. Гарольд ее чувствовал… и ненавидел. Далеко за горами находилось еще одно клонированное существо. Обрез черной злокачественной опухоли, одинокая бешеная клетка, взятая от умирающего трупа прежней политики, представительница карциномы, которая поедала прежнее общество живьем. Одна-единственная клетка, но она уже начала делиться и производить другие бешеные клетки. Для прежнего общества это была обычная борьба, здоровые ткани отбивали набег злокачественного пришельца. Но здесь для каждой индивидуальной клетки вставал вопрос, древний, очень древний вопрос, впервые возникший еще в Эдеме: ты съешь яблоко или оставишь его в покое? Там, на западе, они уже ели яблочный пирог. Там собрались убийцы Эдема, темные фузилеры. И он сам, полностью осознавая, что свободен в выборе, отверг эту новую возможность. Ухватившись за нее, он бы просто убил себя. Призраки всех унижений, выпавших на его долю, хором выступили против. Его убийственные мечты и честолюбивые замыслы сверхъестественным образом ожили и спросили, неужели он может так легко их забыть. В новом обществе Свободной зоны он мог быть всего лишь Гарольдом Лаудером. Там он мог стать принцем. Злокачественная опухоль тянула его. Темный карнавал с чертовым колесом, огни которого вращались высоко над черной землей, с аттракционами, заполненными такими же выродками, как он сам, с главным павильоном, где львы жрали зрителей. Его манила эта нестройная музыка хаоса. Он открыл дневник и твердо записал под звездным светом: 12 августа 1990 г. (раннее утро) Сказано, что два самых больших человеческих греха – гордыня и ненависть. Так ли? Я склонен думать о них как о двух самых больших человеческих достоинствах. Отбросить гордыню и ненависть – все равно что сказать: ты изменишься на благо мира. Принять их, отталкиваться от них – более благородно, все равно что сказать: мир должен измениться на благо тебе. Меня ждет великое приключение. ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР Он закрыл книгу, вернулся в дом, положил «Гроссбух» в дыру на полу камина, аккуратно прикрыл плитой. Прошел в ванную, поставил лампу Коулмана на раковину, чтобы она освещала зеркало, и следующие пятнадцать минут практиковался в улыбках. У него уже неплохо получалось. Глава 51 Листовки Ральфа, сообщающие о собрании восемнадцатого августа, появились по всему Боулдеру. Пошли разговоры, и обсуждались главным образом достоинства и недостатки семи членов организационного комитета. Матушка Абагейл, утомленная донельзя, улеглась в кровать еще до того, как стемнело. Весь день к ее дому шли люди, всем хотелось знать, что она думает по этому поводу. Она отвечала, что, по ее мнению, в большинстве своем организационный комитет состоит из достойных людей. Ее гости хотели знать, войдет ли она в состав постоянного комитета, если такой будет сформирован на общем собрании. Она отвечала, что для нее это будет слишком утомительно, но она, конечно же, окажет комитету представителей помощь, если, конечно, к ней за таковой обратятся. Матушку снова и снова заверяли, что любой постоянный комитет, отказывающийся от ее помощи, сразу же прокатят. В тот вечер она ложилась в кровать усталая, но довольная. Как и Ник Эндрос. За один день благодаря единственной листовке, отпечатанной на ручном мимеографе, обитатели Свободной зоны превратились из сборища беженцев в потенциальных избирателей. Им это нравилось. У них создавалось впечатление, что они наконец-то остановились после долгого периода свободного падения. Днем Ральф отвез его на электростанцию. Он, Ральф и Стью договорились провести послезавтра предварительное совещание в доме Стью и Фрэнни. То есть у них оставалось два дня, чтобы послушать, что говорят люди. Ник улыбнулся и закрыл руками свои бесполезные уши. – Значит, прочитать по губам, – кивнул Стью. – Знаешь, Ник, я начинаю думать, что мы действительно сможем что-то сделать с этими сгоревшими турбогенераторами. Этот Брэд Китчнер – настоящий трудяга. Будь у нас десяток таких, как он, электростанция заработала бы к первому сентября. Ник показал ему большой и указательный пальцы, сложенные в кольцо, и все вместе они прошли в здание. Во второй половине того же дня Ларри Андервуд и Лео Рокуэй шагали на запад по Арапахоу-стрит. Ларри – с рюкзаком на плече, тем самым, с которым он проехал чуть ли не всю страну, но теперь в нем лежали только бутылка вина и полдесятка батончиков «Пейдей». Люси присоединилась к группе из нескольких человек, взявших два эвакуатора и начавших расчищать улицы и дороги Боулдера от автомобилей. Работали они по собственной инициативе – идея возникла спонтанно и объединила людей, которые почувствовали желание собраться и сделать это. Им захотелось убрать город, а не сшить лоскутное одеяло, подумал Ларри, и тут его взгляд упал на одну из листовок с заголовком «ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ», прибитую к телеграфному столбу. Может, в этом и заключался ответ. Черт, людям хотелось работать, и им требовался тот, кто будет координировать их действия и говорить, что именно нужно сделать. Но больше всего, думал Ларри, им хотелось избавиться от свидетельств того, что произошло здесь ранним летом (неужто лето уже заканчивалось?), точно так же, как при помощи тряпки избавляются от ругательств, написанных на грифельной доске. «Может, мы не в состоянии сделать это по всей Америке, – думал Ларри, – но должны привести в порядок Боулдер, прежде чем полетят первые белые мухи, если, конечно, мать-природа посодействует». Звон стекла заставил его обернуться. Лео, взяв большой камень с чьей-то альпийской горки, разбил им заднее стекло «форда». На наклейке на заднем бампере Ларри прочитал: «НА ЗАДНИЦЕ НЕ СИДИ, НА ПЕРЕВАЛ ГОНИ – КАНЬОН ХОЛОДНОГО РУЧЬЯ». – Больше не делай этого, Джо. – Я Лео. – Лео, – поправился Ларри. – Больше не делай этого. – Почему? – самодовольно спросил Лео, и Ларри долгое время не мог найти убедительного ответа. – Потому что звук очень неприятный, – наконец сказал он. – А-а-а. Ладно. Они пошли дальше. Ларри сунул руки в карманы, и Лео сделал то же самое. Ларри пнул пивную банку. Лео отошел в сторону, чтобы пнуть камень. Ларри начал насвистывать. Лео тоже что-то забубнил себе под нос. Ларри взъерошил волосы мальчика, и Лео посмотрел на него своими странными китайскими глазами и улыбнулся. Господи, я же в него влюбляюсь, подумал Ларри. Уже влюбился! Они подошли к парку, о котором упомянула Фрэнни, и на другой стороне улицы стоял зеленый домик с белыми ставнями. На бетонной дорожке, ведущей к парадной двери, стояла тачка с кирпичами. Рядом лежала крышка от мусорного бака, наполненная цементным строительным раствором, какой делают на месте, добавляя воду в готовую смесь. Тут же, на корточках, спиной к улице, сидел широкоплечий парень. Рубашку он снял, и его кожа шелушилась после сильного солнечного ожога. В одной руке парень держал мастерок – строил низкую оградку вокруг цветочной клумбы. Ларри подумал о словах Фрэнни: Он изменился! Не знаю, как и почему, и к лучшему ли… и иногда я боюсь. Тут он ступил на дорожку и произнес те самые слова, которые и собирался произнести, обдумывая эту встречу во время поездки по стране: – Гарольд Лаудер, я полагаю[164]? Гарольд дернулся от неожиданности, потом повернулся, с кирпичом в одной руке и мастерком, с которого падали ошметки цементного раствора, в другой. Приподнял мастерок, как оружие. Краем глаза Ларри вроде бы увидел, как отпрянул Лео. Сначала подумал: «Само собой, Гарольд выглядит не так, как я ожидал». Потом насчет мастерка: Господи, он собирается швырнуть его в меня? Лицо Гарольда застыло, глаза сузились и потемнели. Волосы прилипли к потному лбу. Губы сжались и побелели. А потом с ним произошла перемена, такая внезапная и всеобъемлющая, что позже Ларри с большим трудом смог убедить себя, что видел того напрягшегося, неулыбчивого Гарольда, лицо которого больше подходило человеку, способному использовать мастерок, чтобы замуровать кого-то в подвальной нише, а не строить декоративный заборчик вокруг клумбы. Он улыбнулся широко и добродушно, так, что возле уголков рта появились глубокие ямочки. Из глаз напрочь исчезла угроза (цвета бутылочного стекла, чистые и ясные, разве они могли выглядеть угрожающими или даже потемнеть?). Гарольд воткнул мастерок в строительный раствор – шварк! – вытер пальцы и ладони о джинсы и направился к нему, протягивая руку. Ларри подумал: Господи, да он же мальчишка, моложе меня. Если ему уже восемнадцать, я съем все свечи с торта, который ставили на стол в его последний день рождения. – Вроде бы я вас не знаю. Гарольд улыбался, произнося эти слова, и они обменялись рукопожатием. Ларри почувствовал, как крепкая рука трижды сжала и отпустила его руку, после чего разорвала контакт. Он тут же вспомнил, как пожимал руку старому партизану Джорджу Бушу, когда тот баллотировался в президенты. Случилось это на политическом митинге, куда он пошел, следуя совету матери, который та дала ему многими годами ранее. Если у тебя нет денег на билет в кино, иди в зоопарк. Если не можешь купить билет в зоопарк, иди на встречу с политиком. Улыбался Гарольд так заразительно, что ответная улыбка тут же растянула губы Ларри. Мальчишка или нет, с рукопожатием политика или нет, улыбался Гарольд, как показалось Ларри, абсолютно искренне, и по прошествии стольких дней, после всех этих оберток от шоколадных батончиков он наконец-то видел перед собой Гарольда Лаудера собственной персоной. – Да, не знаете, – согласился Ларри. – Но я с вами знаком. – Неужто? – воскликнул Гарольд, и его улыбка стала еще шире. Еще чуть-чуть, в изумлении подумал Ларри, и уголки губ Гарольда встретятся на затылке, после чего две трети его головы просто отвалятся. – Я следовал за вами через всю страну от самого Мэна. – Не шутите? Правда? – Правда. – Ларри открыл рюкзак. – Я вам кое-что привез. – Он достал бутылку бордо и передал Гарольду. – Это вы напрасно. – Гарольд смотрел на бутылку. – Девятьсот сорок седьмой? – Хороший год. И вот это. Ларри положил на другую руку Гарольда несколько шоколадных батончиков «Пейдей». Один проскользнул между пальцами и упал на траву. Гарольд наклонился, чтобы его поднять, и на мгновение Ларри заметил, как лицо нового знакомого вновь изменилось, стало таким же, как чуть ранее, когда Ларри его окликнул. Но, распрямившись, Гарольд уже улыбался. – Как вы узнали? – Я следовал за вашими указателями… и обертками от шоколадных батончиков. – Ух ты, будь я проклят! Пойдемте в дом. Нам есть о чем покалякать, как любил говорить мой отец. Ваш мальчик пьет колу? – Конечно. Лео, не хочешь… Он огляделся. Оказалось, что Лео уже не стоял рядом с ним, а вернулся на тротуар и разглядывал трещины на бетоне, словно они очень его заинтересовали. – Эй, Лео! Хочешь колы? Лео что-то пробормотал, но Ларри не расслышал ни слова. – Говори громче! – раздраженно крикнул он. – Для чего Бог дал тебе голос? Я спросил, хочешь ли ты колы? – Думаю, я пойду посмотрю, не вернулась ли мама Надин, – едва слышно ответил Лео. – Какого черта? Мы же только что пришли. – Я хочу вернуться! – Лео оторвал взгляд от тротуара. Солнце очень уж ярко отражалось от его глаз, и Ларри подумал: Да что происходит? Он ведь чуть не плачет. – Секундочку. – Ларри повернулся к Гарольду. – Конечно. – Гарольд по-прежнему улыбался. – Иногда дети стесняются. Я стеснялся. Ларри направился к Лео, присел, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Что такое, малыш? – Я просто хочу вернуться. – Лео избегал его взгляда. – Хочу к маме Надин. – Что ж, ты… – Он замолчал, не зная, что сказать. – Хочу вернуться. – Лео бросил быстрый взгляд на Ларри. Потом его взгляд метнулся к Гарольду, который стоял в центре лужайки. Вновь уткнулся в бетонный тротуар. – Пожалуйста.