– Тебе не нравится Гарольд? – Не знаю… он нормальный… я просто хочу вернуться. Ларри вздохнул. – Ты сможешь сам найти дорогу? – Само собой. – Хорошо. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы ты пошел с нами и выпил колы. Я давно ждал встречи с Гарольдом. Ты ведь знаешь это? – Д-да. – И мы могли бы пойти домой вместе. – Я не войду в этот дом! – прошипел Лео – и на мгновение вновь превратился в Джо, его глаза стали пустыми и дикими. – Хорошо, – торопливо бросил Ларри и выпрямился. – Иди домой. Я проверю, сразу ли ты пришел. На улице не болтайся. – Не буду, – пообещал Лео и вдруг перешел на свистящий шепот: – Почему бы тебе не вернуться вместе со мной? Прямо сейчас? Мы пойдем вместе. Пожалуйста, Ларри! Хорошо? – Слушай, Лео, что… – Не важно, – оборвал его Лео и, прежде чем Ларри успел добавить хоть слово, заторопился прочь. Ларри смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом, хмурясь, повернулся к Гарольду. – Послушайте, все нормально, – заверил его Гарольд. – Дети такие странные. – Да, это точно, но, полагаю, он имеет право. Ему столько пришлось пережить. – Готов спорить, что пришлось, – кивнул Гарольд, и на мгновение Ларри вновь ощутил недоверие, понял, что сочувствие Гарольда к незнакомому мальчику – эрзац, такой же, как омлет из яичного порошка. – Заходите, – продолжил Гарольд. – Знаете, вы мой первый гость. Фрэнни и Стью несколько раз побывали у меня, но они, пожалуй, не в счет. – Его улыбка стала грустной, и Ларри внезапно пожалел этого мальчика – конечно же, он был еще мальчиком. Гарольд мучился от одиночества, а здесь стоял Ларри, все тот же старина Ларри, который никому и никогда не говорил доброго слова, и так пристрастно его судил. Несправедливо. Пора старине Ларри отбросить свою чертову недоверчивость. – С удовольствием, – ответил он. Они прошли в маленькую, но уютную гостиную. – Я собираюсь поставить новую мебель, когда обживусь, – поделился Гарольд своими планами. – Современную. Хром и кожа. Как говорится в рекламном ролике: «На хрен бюджет. У меня есть “Мастеркард”». Ларри весело рассмеялся. – В подвале есть бокалы. Я сейчас принесу. Думаю, от шоколадных батончиков воздержусь, если вы не возражаете… Я теперь не ем сладости, пытаюсь похудеть, а вот хорошее вино мы попробуем, это особый случай. Вы пересекли всю страну от самого Мэна, следуя за моими… нашими… указателями. Это что-то! Вы должны все мне рассказать. А пока присядьте на тот зеленый стул. Он лучший из худшего. По ходу этой тирады в голове Ларри мелькнула последняя тень сомнений: Он даже говорит, как политик: плавно, и быстро, и гладко. Гарольд ушел, а Ларри опустился на зеленый стул. Открылась дверь, потом до него донеслись тяжелые шаги спускающегося по лестнице Гарольда. Он огляделся. Нет, эта гостиная не могла конкурировать с лучшими гостиными мира, однако с ворсистым ковром и современной мебелью, наверное, смотрелась бы очень даже неплохо. Конечно же, главное достоинство комнаты состояло в каменном камине и трубе. Чувствовалось, что это ручная работа, выполненная с любовью. Но одна плита на полу выступала. Как показалось Ларри, ее вынимали, а потом небрежно положили обратно. И теперь камин напоминал картинку-головоломку, в которую не вставили последний элемент. Ларри поднялся, подошел к камину, поднял плиту. Гарольд по-прежнему возился внизу. Ларри уже собрался поставить плиту на место, когда увидел, что под ней лежит книга, чуть присыпанная известковой пылью, которая, впрочем, не скрывала единственное слово, выгравированное на золотом листочке: «ГРОССБУХ». Ощущая стыд, словно случайно заглянул куда не следовало, Ларри положил плиту на место, и тут же на лестнице послышались приближающиеся шаги Гарольда. Теперь плита точно угнездилась в полу, а когда Гарольд вернулся, неся в каждой руке по округлому бокалу, Ларри вновь сидел на зеленом стуле. – Я решил помыть их в раковине внизу, – объяснил Гарольд свою задержку. – Они немного запылились. – Теперь они точно чистые. – Ларри насупился. – Послушайте, я не могу поклясться, что бордо не испортилось. Возможно, оно превратилось в уксус. – Попытка не пытка, – улыбнулся Гарольд. От его улыбок Ларри было определенно не по себе, и он вдруг подумал о «Гроссбухе»: принадлежала ли книга Гарольду или прежнему владельцу дома? А если Гарольду, что тот в нее записывал? Они открыли бутылку бордо и выяснили, к взаимному удовольствию, что вино отличное. Полчаса спустя они уже приятно захмелели, Гарольд чуть сильнее, чем Ларри. Но улыбка Гарольда никуда не делась, более того, чуть расширилась. – Эти листовки, – коснулся Ларри интересующей его темы. Они уже перешли на ты, вино развязало языки. – Насчет общего собрания восемнадцатого. Как вышло, что ты не вошел в состав этого комитета, Гарольд? Я думал, что ты просто обязан в нем быть. Рот Гарольда расползся чуть ли не до ушей. – Знаешь, я еще очень молод. Полагаю, они решили, что у меня недостаточно жизненного опыта. – Я думаю, это форменное безобразие, – заявил Ларри. Но действительно ли он так думал? Эта улыбка. Эта темная, изредка проглядывающая подозрительность. Действительно ли он так думал? Ларри не знал. – Что ж, кто знает, что ждет нас в будущем? – Гарольд широко улыбался. – На улице каждого бывает праздник. Ларри ушел около пяти. Расстались они друзьями. Гарольд жал ему руку, улыбался, просил приходить почаще. Но почему-то у Ларри создалось впечатление, что Гарольд плевать хотел, придет он еще хоть раз или нет. Он медленно прошел по бетонной дорожке к тротуару, обернулся, чтобы в последний раз махнуть рукой, но Гарольд уже вернулся в дом. И закрыл за собой дверь. В доме царила прохлада, потому что закрытые ставни и задернутые шторы отсекали солнечный свет и тепло. В гостиной это казалось уместным, однако, стоя на тротуаре, Ларри вдруг подумал, что это, наверное, единственный в Боулдере дом с закрытыми ставнями и задернутыми шторами. Нет, разумеется, домов с задернутыми шторами в Боулдере хватало, но это были дома мертвых. Заболевая, они отгораживались от всего мира. Отгораживались и умирали в уединении, как делает любое животное, не желая, чтобы его кто-либо видел в последние мгновения жизни. А живые – может быть, подсознательно уходя от этого знака смерти, – распахивали ставни и отдергивали шторы. От вина у него немного заболела голова, и он пытался убедить себя, что холод, в который его бросало, тоже вызван легким похмельем, справедливым наказанием для тех, кто хлещет хорошее вино, будто дешевый мускат. Но свалить все на похмелье не удавалось. Нет, не удавалось. Он посмотрел налево, направо и подумал: Возблагодарим Господа за тоннельное зрение. Возблагодарим Господа за селективное восприятие. Без этого мы все могли бы жить в какой-нибудь истории Лавкрафта. Мысли его начали путаться. Вдруг появилась полная уверенность, что Гарольд наблюдает за ним сквозь щелочку между штор, его пальцы сжимаются и разжимаются, как пальцы душителя, улыбка сменилась гримасой ненависти… Всему свое время. И одновременно ему вспомнилась ночь в Беннингтоне, которую он провел на эстраде в парке. Тогда он проснулся от леденящего чувства, будто рядом кто-то есть… а потом услышал (или ему это только приснилось?) стук пыльных сапог, уходящих на запад. Перестань. Перестань накручивать себя. Бут-Хилл[165]. Его мозг пустился в свободные ассоциации. Бога ради, немедленно прекрати, лучше бы я не думал о мертвецах, о мерт вецах за всеми этими задернутыми шторами, в темноте, как в тоннеле, тоннеле Линкольна, Господи Иисусе, что, если они начнут шевелиться, двигаться, Святый Боже, прекрати…» И внезапно он уже думал о походе в зоопарк в Бронксе, с матерью, в совсем юном возрасте. Они вошли в обезьянник, и тамошний запах обрел физическую составляющую: будто не просто ударил кулаком по носу, но и разворотил все внутри. Ларри уже собрался выбежать на улицу, однако мать удержала его. Дыши нормально, Ларри. Через пять минут ты перестанешь замечать, какая здесь вонь. Он не поверил матери, но остался, изо всех сил подавляя рвотный рефлекс (даже в семь лет он терпеть не мог блевать), и, как выяснилось, она знала, о чем говорит. Посмотрев на часы в следующий раз, он увидел, что они провели в обезьяннике полчаса, и уже не мог понять, почему женщины, которые входили в обезьянник, внезапно закрывали рукой нос, а на их лицах отражалось отвращение. Ларри поделился этим с матерью, и Элис Андервуд рассмеялась. Вонь здесь все равно ужасная. Но не для тебя. Как это, мамочка? Не знаю. Все могут блокировать этот запах. А теперь скажи себе: «Я собираюсь вновь унюхать, как в ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ пахнет в обезьяннике», – и глубоко вдохни. Он так и поступил – и запах вернулся, вонь стала еще ядренее, чем раньше, и его хот-доги и вишневый пирог вновь начали подниматься одним большим тошнотворным пузырем, и он метнулся к двери и свежему воздуху за ней и успел – на самом пределе – удержать содержимое желудка на положенном месте. Это селективное восприятие, думал теперь Ларри, и она даже тогда знала, о чем речь, пусть понятия не имела, как это называется. Не успела мысль окончательно сформироваться в его мозгу, как он услышал голос матери: Просто скажи себе: «Я собираюсь вновь унюхать, как в ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ пахнет Боулдер». И точно, он тут же ощутил, как пахнет город. Унюхал то, что находилось за закрытыми дверями, и задернутыми шторами, и опущенными жалюзи, унюхал запах медленного разложения, которое продолжалось даже в этом месте, которое умерло почти опустевшим. Ларри ускорил шаг, еще не побежал, но дело к этому шло, ощущая сильный сладковатый запах, который он – и все остальные – перестал сознательно улавливать, потому что запах этот был везде, проникал всюду, пропитывал твои мысли, и ты не задергивал шторы, даже занимаясь любовью: за задернутыми шторами лежали мертвые, а живые все еще хотели смотреть на мир. Содержимое желудка вновь попросилось наружу, на этот раз не хот-доги и вишневый пирог, а вино и шоколадный батончик «Пейдей». И поскольку Ларри находился в таком большом обезьяннике, что не мог из него выйти, разве что перебраться на остров, где никто никогда не жил, он понял, что его сейчас вырвет, пусть он по-прежнему терпеть не мог бле… – Ларри! С тобой все в порядке? – Ой! – вскрикнул Ларри, подпрыгнув от удивления. На бордюрном камне сидел Лео. В трех кварталах от дома Гарольда. Он где-то раздобыл шарик для пинг-понга и теперь бросал его на мостовую и ловил при отскоке. – Что ты здесь делаешь? – спросил Ларри. Сердце начало замедлять ход, возвращаясь к нормальному ритму. – Я хотел вернуться с тобой, – робко ответил Лео, – но не хотел заходить в дом этого парня. – Почему? – спросил Ларри, усаживаясь рядом. Лео пожал плечами и уставился на прыгающий шарик. Со звуком «чпок» он отскакивал от мостовой и возвращался в руку мальчика. – Я не знаю. – Это очень важно для меня, Лео. Потому что мне нравится Гарольд… и не нравится. У меня к нему двойственное отношение. Ты когда-нибудь относился к человеку двойственно? – Относительно него я чувствую только одно. Чпок! Чпок! – Что же? – Страх, – просто ответил Лео. – Мы можем пойти домой к моей маме Надин и маме Люси? – Конечно. Какое-то время они молча шли по Арапахоу, Лео бросал шарик на мостовую и подхватывал на лету. – Извини, что заставил тебя так долго ждать, – нарушил тишину Ларри. – Это ничего. – Нет, если б я знал, то ушел бы раньше. – Мне было чем заняться. Нашел вот это на чьей-то лужайке. Это шарик для понг-пинга. – Пинг-понга, – машинально поправил его Ларри. – Почему, по-твоему, Гарольд держит ставни закрытыми? – Думаю, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, – ответил Лео. – Чтобы он мог делать что-то тайное. Это как мертвые люди, да? Чпок! Чпок!