– Надеюсь, я не сильно вас гружу, но все это долгое время копилось внутри, а кроме того, имеет прямое отношение к Гарольду. Хорошо? – Да. – Спасибо. Думаю, с того момента, как мы прибыли сюда и повидались с этой старой женщиной, я искал человека с дружелюбным лицом, чтобы излить душу. Думал, что это будет Гарольд. Так или иначе, Ларри продолжил путь к Мэну, потому что представить себе не мог, куда еще можно податься. К тому времени ему уже начали сниться жуткие кошмары, а оставшись в одиночестве, он не знал, что они снятся и другим людям. Просто предположил, что это – еще один симптом его усиливающегося душевного расстройства. И в конце концов он добрался до маленького городка Уэллс, где встретил женщину, которую звали Надин Кросс, и странного маленького мальчика. Как выяснилось только сегодня, его имя было Лео Рокуэй. – Уэллс, – зачарованно повторила Фрэнни. – Уже втроем наши путешественники бросили монетку, чтобы понять, в какую сторону им двигаться по первому федеральному шоссе, и, раз уж выпала решка, поехали на юг и со временем прибыли в… – Оганквит! – радостно воскликнула Фрэнни. – Именно так. И там из надписи – большими буквами – на крыше амбара я узнал о существовании Гарольда Лаудера и Фрэнни Голдсмит. – Надпись Гарольда! Ох, Ларри, как он будет доволен! – Мы следовали указаниям с крыши, которые привели нас в Стовингтон, и всем указаниям, найденным в Стовингтоне, чтобы добраться до Небраски, и всем указаниям, оставленным у дома матушки Абагейл, чтобы добраться до Боулдера. По пути встречали других людей. Одна из них – Люси Суонн, теперь моя женщина. Я бы хотел, чтобы вы с ней познакомились. Думаю, она вам понравится. К тому времени произошло то, чего Ларри действительно не хотел. Его маленькая компания из четырех человек разрослась до шести. Шестеро в северной части штата Нью-Йорк встретили еще четверых. Когда мы добрались до дома матушки Абагейл в Небраске, нас стало шестнадцать, и уже при отъезде к нам присоединились еще трое. Ларри командовал этим храбрым отрядом. Никто его не выбирал и не назначал. Просто так получилось. И он не хотел брать на себя эту ответственность. Она тяжелым грузом лежала на его плечах. Не давала спать по ночам. Он начал принимать тамс и ролейдс[161]. Но это забавно, как твой разум не дает покоя самому себе. Я не мог отказаться. Иначе перестал бы себя уважать. И я… он… всегда боялся сделать что-то не так, боялся, что утром кто-нибудь останется лежать мертвым в спальном мешке, как лежала Рита в Вермонте, и все будут стоять вокруг, указывать пальцем и говорить: «Это твоя вина». Об этом я ни с кем не мог посоветоваться, даже с Судьей… – Кто такой Судья? – Судья Феррис. Старик из Пеории. Полагаю, в свое время, в начале пятидесятых, он действительно был судьей округа, но вышел на пенсию задолго до того, как разразилась эпидемия. Однако он очень умен. И взгляд у него такой проницательный. Когда он смотрит на тебя, возникает ощущение, что ты под рентгеном. Короче, Гарольда я сразу зауважал. И уважение к нему только усиливалось по мере того, как разрасталась наша группа. В прямой пропорции. – С губ Ларри сорвался смешок. – Этот амбар! Ну и ну! Последняя строчка, с вашим именем, она располагалась так низко, что он, должно быть, писал ее, свесив зад с крыши. – Да. Я спала, когда он это делал. Иначе заставила бы его прекратить. – Я уже тогда начал присматриваться к нему, – продолжил Ларри. – Нашел обертку от «Пейдея» под куполом того амбара в Оганквите, потом надпись, вырезанную на балке… – Какую надпись? Она почувствовала, что Ларри пристально смотрит на нее в темноте, и поплотнее запахнула халат… не из скромности, этот человек не казался ей опасным. Просто занервничала. – Инициалы, – небрежно ответил Ларри. – Г.Э.Л. Если бы этим все и закончилось, возможно, я бы не попал сюда. Но потом, в мотоциклетном салоне в Уэллсе… – Мы там были! – Я знаю. Заметил, что двух мотоциклов не хватает. А еще большее впечатление произвел на меня тот факт, что Гарольд заправил их из подземного резервуара. Наверное, вы помогали ему, Фрэн. Я чуть не остался без пальцев. – Нет, да он и не просил. Гарольд бродил вокруг, пока не нашел то, что назвал вентиляционной заглушкой. Ларри застонал и хлопнул себя по лбу. – Вентиляционная заглушка! Господи! Я даже искать не стал трубу, по которой они вентилировали резервуар! А он, значит, нашел, отвернул заглушку и вставил шланг? – Ну… да. – Ай да Гарольд! – Никогда Фрэнни не доводилось слышать такого восхищения, тем более – Гарольдом. – Что ж, этот его трюк я упустил. В общем, мы прибыли в Стовингтон. И Надин так расстроилась, что упала в обморок. – Я плакала, – вспомнила Фрэн. – Рыдала так, что, казалось, никогда не остановлюсь. Я нисколько не сомневалась, что по прибытии туда нас кто-нибудь встретит и скажет: «Привет! Заходите, дезинсекция налево, кафетерий направо». – Она покачала головой. – Теперь я понимаю, как это было глупо. – Меня это не обескуражило. Неустрашимый Гарольд побывал там до нас, оставил надпись и ушел. Я чувствовал себя прибывшим с востока новичком, преследующим индейца из «Следопыта». Его представление о Гарольде зачаровывало и удивляло ее. Разве не Стью в действительности возглавлял их группу после того, как они покинули Вермонт и направились в Небраску? Если честно, она не знала. Тогда их мысли больше всего занимали сны. Ларри напомнил ей о том, что она забыла или, хуже того, принимала как должное. Гарольд рисковал жизнью, когда полез на крышу, чтобы оставить эту надпись, и ей казалось, что это глупый риск, но получается, он принес пользу. А добыть бензин из подземного хранилища… Ларри счел, что это крайне сложно, тогда как Гарольд проделал все на лету. Она почувствовала себя пристыженной, виноватой. Все они в той или иной степени считали, что Гарольд – улыбающийся пузырь. Но Гарольд очень неплохо проявил себя в последние шесть недель. Неужели она так сильно любила Стюарта, что глаза на Гарольда ей открыл полнейший незнакомец? Следовало учитывать еще один момент, и тут Фрэнни стало совсем не по себе: когда карты легли на стол, по отношению к ней и Стью Гарольд повел себя абсолютно по-взрослому. – В Стовингтоне нас ждал еще один аккуратный указатель с перечислением всех дорог. И на траве рядом с ним лежала еще одна обертка от «Пейдея». Я чувствовал, что иду по следу Гарольда, только вместо сломанных веточек и примятых травинок у меня обертки от шоколадных батончиков. Целиком и полностью повторить ваш маршрут нам не удалось. Около Гэри, штат Индиана, мы отклонились на север, потому что там бушевал сильнейший пожар. Создавалось ощущение, что в этом городе загорелись все чертовы нефтяные резервуары. Благодаря этому крюку мы встретились с Судьей. Потом остановились в Хемингфорд-Хоуме. Мы знали, что ее там уже нет, из снов, вы понимаете, но все равно хотели увидеть место, где она жила. Кукурузу… качели из покрышки… понимаете, о чем я? – Да, – кивнула Фрэнни. – Да, понимаю. – И все это время я сходил с ума, думая, а вдруг что-то случится, вдруг нас атакует банда на мотоциклах или что-то в этом роде, вдруг у нас закончится вода… Да мало ли что еще может произойти в дороге? У моей мамы была книга, которую она получила от бабушки или от кого-то еще. Называлась она «На Его месте»[162] и состояла из историй о людях с ужасными проблемами. По большей части этическими. Человек, который написал эту книгу, утверждал, что для решения этих проблем достаточно спросить себя: «Как бы поступил Иисус?» И тогда все встанет на свои места. Но знаете, что я думаю? Это буддийский вопрос, постановкой которого проблема, конечно же, не решается, даже не вопрос, а способ прочистить мозги, такой же, как говорить: «Ом», – и смотреть на кончик носа. Фрэн улыбнулась. Она знала, что ее мать высказалась бы примерно так же. – Так вот, когда я начинал очень уж нервничать, Люси – это моя девушка, помните? – говорила мне: «Поторопись, Ларри, задай вопрос». – Как бы поступил Иисус? – с улыбкой спросила Фрэн. – Нет, как бы поступил Гарольд, – очень серьезно ответил Ларри. Фрэнни его слова огорошили. Ей очень захотелось присутствовать при первой встрече Ларри и Гарольда, чтобы посмотреть, какой будет реакция Ларри. – Однажды вечером мы разбили лагерь в фермерском доме, и у нас практически закончилась вода, – продолжил Ларри. – Колодец в доме был, но глубокий, и достать воду мы не могли, потому что без электричества не работал насос. Джо… извините, Лео, его настоящее имя Лео, то и дело подходил ко мне и говорил: «Фить, Ларри, хотю фить». Просто сводил меня с ума своим нытьем. Я чувствовал, что закипаю, что ударю его, если он еще раз подойдет ко мне. Хороший парень, да? Готов ударить душевнобольного ребенка. Но человек не может измениться сразу. У меня была куча времени, чтобы это понять. – Вы привели всех из Мэна целыми и невредимыми, – заметила Фрэнни. – А один из наших умер. У него лопнул аппендикс. Стью пытался его оперировать, но не получилось. По-моему, Ларри, вы все сделали очень хорошо. – Мы с Гарольдом сделали все очень хорошо, – поправил ее Ларри. – Короче, Люси сказала: «Быстро, Ларри, задай вопрос». И я задал. На участке стоял ветряк, который гнал воду в амбар. Лопасти крутились, но вода из амбарных кранов тоже не текла. Я открыл большой ящик у основания ветряка, где находился приводной механизм, и увидел, что приводной вал вышел из паза. Поставил его на место и – бинго! Потекла вода. Без ограничений. Холодная и вкусная. Благодаря Гарольду. – Благодаря вам. Гарольда там не было, Ларри. – Он был в моей голове. А теперь я здесь, принес ему вино и шоколадные батончики. – Он искоса глянул на нее. – Знаете, я почему-то думал, что он – ваш мужчина. Она покачала головой, посмотрела на сцепленные пальцы. – Нет. Он… не Гарольд. Ларри долго молчал, но Фрэнни чувствовала, что он смотрит на нее. – Ладно, как же я мог так ошибиться? Насчет Гарольда? Она встала. – Мне надо идти. Я рада встрече с вами, Ларри. Приходите завтра и познакомьтесь со Стью. Приводите Люси, если она не будет занята. – Так что насчет него? – повторил он, тоже поднимаясь. – Ох, не знаю, – глухо ответила она. К глазам подступили слезы. – Вы заставили меня почувствовать, что я… что я обо шлась с Гарольдом очень некрасиво, и я не знаю… почему и как я это сделала… Но разве можно винить меня за то, что я не любила его так, как Стью? Разве это моя вина? – Нет, разумеется, нет, – ошеломленно ответил Ларри. – Послушайте, извините меня. Я столько на вас вывалил. Я ухожу. – Он изменился! – выпалила Фрэнни. – Не знаю, как и почему, и к лучшему ли… но я… я действительно не знаю. И иногда я боюсь. – Боитесь Гарольда? Она не ответила; только смотрела себе под ноги. Подумала, что и так сказала слишком много. – Вы собирались объяснить мне, как туда добраться, – мягко напомнил Ларри. – Это просто. Идите по Арапахоу, пока не увидите небольшой парк, Эбена Дж. Файна, если не ошибаюсь. По правую руку. А маленький домик Гарольда будет по левую, напротив парка. – Хорошо, спасибо. Рад нашему знакомству, Фрэн. Разбитый горшок и все такое. Она улыбнулась, но явно через силу. Недавняя веселость испарилась. Ларри поднял бутылку вина, и его губы дрогнули в улыбке. – Если увидите Гарольда раньше меня… сохраните секрет. Хорошо? – Конечно. – Спокойной ночи, Фрэнни. Ларри зашагал в том направлении, откуда появился. Она провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду, потом поднялась наверх и скользнула в постель под бок Стью, который по-прежнему крепко спал. Гарольд, думала она, натягивая одеяло до подбородка. И как она могла сказать Ларри, такому милому и по-своему потерянному (но теперь все они были такими), что Гарольд Лаудер – толстый, не уверенный в себе и несовершеннолетний? Ей следовало сказать, что не так уж давно она видела мудрого Гарольда, изобретательного Гарольда, достойного подражания – что бы сделал Иисус? – Гарольда, когда тот, плача, в одних плавках, выкашивал лужайку во дворе? Ей следовало сказать, что иногда надутый и часто испуганный Гарольд, пришедший в Боулдер из Оганквита, превратился в громкоголосого политика, который хлопал тебя по плечу, широко улыбался, радостно здоровался, но при этом смотрел холодными, напрочь лишенными улыбки глазами ящерицы-ядозуба? Фрэнни решила, что в эту ночь сна придется ждать долго. Гарольд без памяти влюбился в нее, а она без памяти влюбилась в Стью Редмана, и такое сплошь и рядом случалось в жестоком старом мире. А теперь всякий раз, когда она видела Гарольда, у нее по спине пробегал холодок. И пусть он похудел фунтов на десять, и прыщей у него поубавилось, она… У Фрэнни перехватило дыхание, она приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза в темноте. Что-то шевельнулось внутри. Ее ладони легли на небольшую округлость живота. Конечно же, слишком рано. Наверное, всего лишь воображение. Да только… Нет, не воображение. Она медленно улеглась на спину, ее сердце билось гулко. Уже собралась разбудить Стью, но в последний момент передумала. Если бы это он подарил ей ребенка, а не Джесс… Тогда она разбудила бы его и разделила с ним этот миг радости. И разделит, когда шевельнется ее следующий ребенок. Если, конечно, он будет. Движение повторилось, легкое, будто это было сокращение кишечника. Но она-то знала. Ребенок. Живой ребенок. – Как же хорошо, – пробормотала она себе под нос, лежа на спине. Ларри Андервуд и Гарольд Лаудер были забыты. Все, что произошло с ней после того, как заболела мать, было забыто. Она ждала нового шевеления, прислушиваясь к существу, которое находилось внутри ее, и так и заснула, прислушиваясь. Ее ребенок жил. Гарольд сидел на стуле на лужайке перед маленьким домиком, который выбрал себе сам, глядя на небо и думая о старой рок-н-ролльной песне. Рок он ненавидел, но эту песню помнил чуть ли не слово в слово, помнил даже название группы, которая ее исполняла, – «Кэти Янг энд инносентс». Солиста, вернее, солистку, отличал высокий, страстный, пронзительный голос, сразу приковывающий внимание. «Золотое наследие», – так отозвался об этой песне диджей. Взрыв из прошлого. Самое важное. По голосу создавалось впечатление, что солистке лет шестнадцать и она бледная, неприметная блондинка. Казалось, она поет картинке, которую большую часть времени держит в ящике туалетного столика, картинке, которую достает только поздно вечером, когда все в доме уже спят. В голосе слышалась беспомощность. Картинкой этой могла служить вырезка, позаимствованная из альбома старшей сестры, фотоснимок местного суперпарня – капитана футбольной команды или президента школьного совета учеников. Суперпарню в это время, возможно, делала минет капитанша группы поддержки, где-нибудь на пустынной дороге, куда позд ним вечером заезжают парочки, а далеко-далеко, в домике на окраине, девушка, у которой еще не выросла грудь, зато в углу рта пламенел прыщ, пела: Тысяча звезд на небе… дают они мне понять… тебя я люблю, и только тебя… скажи мне, что любишь меня… скажи мне, ты мой, только мой… В эту ночь в небе над ним сияла не тысяча, а гораздо больше звезд – но не звезд влюбленных. Никакого тебе мягкого сияния Млечного Пути. Здесь, в миле над уровнем моря, звезды выглядели резкими и жестокими, миллиардом дыр в черном бархате, осколками льда, наколотыми Богом. Над Боулдером сверкали звезды человеконенавистников, и раз уж они сияли, Гарольд считал себя вправе загадывать на них желание. «Загадаю я желанье, знаю я, что загадать. Чтоб вы все подохли…» Он сидел молча, откинув голову назад, эдакий размышляющий астроном. Волосы Гарольда отросли еще сильнее, но теперь он их регулярно мыл и аккуратно расчесывал. И от него уже не шел запах гниющей в газонокосилке травы. Даже прыщей стало меньше, и они заметно поблекли, потому что он отказался от сладостей. А тяжелая работа и долгие прогулки позволили немного согнать вес. В последние недели он несколько раз проходил мимо отражающей поверхности, а потом в удивлении оглядывался, словно видел в ней полнейшего незнакомца. Он поерзал. На коленях лежала толстая книга в синем переплете из кожзаменителя. Гарольд прятал ее под каминной плитой. Если бы кто-то нашел эту книгу, ему бы пришлось покинуть Боулдер. На золотом листке на обложке красовалось слово «ГРОССБУХ». Это был дневник, который Гарольд начал вести вскоре после того, как нашел дневник Фрэн. И уже заполнил аккуратным, четким почерком шестьдесят страниц, от края до края. Никаких красных строк, один монолитный абзац, ненависть, выливающаяся на страницы, будто гной из кожного нарыва. Он никогда не думал, что в нем так много ненависти. Вроде бы теперь потоку следовало иссякнуть, но, похоже, он только набирал силу. Как в старом анекдоте: «Почему земля у последнего рубежа Кастера[163] стала белой? Потому что индейцы все прибывали, и прибывали, и…» И почему он ненавидел?