Ник покачал головой и хлопнул Ральфа по плечу. Ральф пожелал ему спокойной ночи и пошел наверх. После его ухода Ник долго и задумчиво смотрел на листовку. Если Стью и Глен видели ее – а он в этом не сомневался, – то знали, что Ник по собственной инициативе вычеркнул Гарольда Лаудера из их списка организационного комитета. Он понятия не имел, как они восприняли его решение, но сам факт, что пока никто гневно не стучался в его дверь, был хорошим знаком. Они, возможно, захотели бы поторговаться, и при необходимости он пошел бы с ними на сделку, только для того, чтобы обойтись без Гарольда. Если бы пришлось, он бы отдал им Ральфа. Ральф действительно не хотел входить в комитет, хотя, черт побери, обладал природной смекалкой и бесценным умением находить решения самых сложных проблем. В постоянном комитете от него было бы немало проку. Ник чувствовал, что Стью и Глен уже включили в этот комитет многих своих друзей. А если он, Ник, не хотел Лаудера, им оставалось лишь согласиться с ним по-хорошему. Чтобы захват власти прошел гладко, следовало избегать разногласий. «Мама, как этот человек достал кролика из шляпы?» – «Знаешь, сынок, я не уверена, но, возможно, он отвлек их внимание печеньем и зарексом. Это срабатывает всякий раз». Ник вернулся к странице, на которой выводил каракули, когда пришел Ральф. Посмотрел на слова, обведенные трижды, словно для надежности. Власть. Организация. Внезапно он написал под ними еще одно – благо места хватало. И теперь надпись в тройном круге гласила: «Власть. Организация. Политика». Но он хотел исключить Лаудера из списка не только потому, что Стью и Глен стремились укомплектовать комитет своими друзь ями. Конечно, Нику было обидно. Не без этого. А как же иначе? В конце концов, он, Ральф и матушка Абагейл основали Свободную зону Боулдера. Сотни людей уже здесь, а еще тысячи – на пути сюда, если Бейт ман прав, думал он, постукивая фломастером по окольцованным словам. Чем дольше он на них смотрел, тем более отвратительными они ему казались. Но когда Ральф, и я, и матушка, и Том Каллен, и остальные из нашей группы прибыли в Боулдер, тут жили только кошки и олени, которые пришли из национального парка, чтобы полакомиться тем, что растет в садах и… осталось в магазинах. Один каким-то образом попал в супермаркет «Столовая гора» и не мог оттуда выбраться. Обезумел, бегая по проходам, сшибал стеллажи, падал, поднимался, снова бежал. Мы тоже пришельцы, это так, мы живем здесь меньше месяца, но мы были первыми! Так что обида, естественно, есть, но не она причина того, что я вычеркнул Гарольда из списка. Я не хочу видеть его в составе комитета, потому что не доверяю ему. Он все время улыбается, но водонепроницаемая (улыбконепроницаемая?) перегородка разделяет его рот и глаза. Между ним и Стью возникали какие-то трения из-за Фрэн, и все трое говорят, что они в прошлом, но я задаюсь вопросом: а так ли это? Иногда я замечаю, как Фрэнни смотрит на Гарольда, и смотрит она с тревогой. Смотрит, словно пытается понять, действительно ли все в прошлом. Он парень умный, но, представляется мне, неуравновешенный. Ник покачал головой. И это еще не все. Не раз и не два у него возникал вопрос: а в своем ли уме Гарольд Лаудер? Дело прежде всего в его улыбке. Я не хочу делиться секретами с тем, кто так улыбается и, судя по виду, плохо спит по ночам. Никакого Лаудера. Им придется с этим согласиться. Ник закрыл блокнот и убрал в нижний ящик стола. Потом встал и начал раздеваться. Хотелось принять душ. Он чувствовал себя вывалянным в грязи. Этот мир, заключил он, не по Гарпу[159], а по «супергриппу». Этот дивный новый мир. Но он не казался Нику ни особо дивным, ни особо новым. Создавалось впечатление, будто кто-то положил большой фейерверк в ящик для детских игрушек, в результате чего игрушки разлетелись по всей комнате. Какие-то разбились на мелкие кусочки, другие подлежали ремонту, но большинство просто валялись на полу целехонькими. Пока слишком горячие, чтобы брать их в руки, однако дайте им остыть – и они не будут представлять никакой опасности. Сейчас задача заключалась в том, чтобы все рассортировать. Выбросить те игрушки, которые пришли в негодность. Отложить другие, подлежащие ремонту. Составить перечень тех, которые не пострадали. Найти новый ящик для игрушек, хороший новый ящик. Крепкий ящик. Легкость, с которой, как оказалось, все можно взорвать, пугала – и завораживала. А собрать после этого вещи вместе было тяжелой работой. Рассортировать. Отремонтировать. Переписать. И разумеется, выбросить то, что уже не принесет пользы. Да только… легко ли это – выбросить бесполезные вещи? Ник замер на пути к ванной, держа одежду в руках. Ох, ночь выдалась такая тихая… но разве не все его ночи – симфонии тишины? Почему же тогда тело внезапно покрылось гусиной кожей? Да потому что он вдруг осознал: не игрушки будет разбирать комитет Свободной зоны, совсем не игрушки. Ник почувствовал, что присоединился к какому-то невероятному кружку кройки и шитья человеческой души – он, и Редман, и Бейтман, и матушка Абагейл, да, даже Ральф с его большим радио и усилителями, которые обеспечивали прием сигнала Свободной зоны в самых дальних уголках мертвого континента. Каждый держал в руках иглу, и, возможно, они работали вместе, чтобы сшить теплое одеяло, которое укроет от зимнего холода… А может, после короткой паузы они снова примутся за шитье большого савана для человечества, начнут с той части, которая должна закрывать пальцы ног, и двинутся выше. После любви Стью заснул. В последнее время он спал мало, а прошлой ночью вообще не ложился: пил вино с Гленом Бейтманом, обсуждая будущее. Фрэнни надела халат и вышла на балкон. Они жили в центральной части города, в доме на углу Пирл-стрит и Бродвея. Квартира находилась на третьем этаже, и с балкона она видела перекресток: Пирл-стрит тянулась с запада на восток, Бродвей – с севера на юг. Фрэнни здесь нравилось. На перекрестке сходились четыре стороны света. Ночь выдалась теплой и безоблачной, черный камень расцветили миллионы звезд. В их слабом и холодном свете Фрэн могла разглядеть поднимающиеся на западе Утюги[160]. Она провела рукой по шелковому халату, от шеи до бедер. Другой одежды на ней не было. Ладонь легко соскользнула с груди, но, вместо того чтобы продолжать двигаться вертикально вниз и отклониться только на выступе лобка, описала дугу по животу, который за последние две недели заметно увеличился. Беременность начала давать о себе знать, пусть ее и удавалось пока скрывать от посторонних. Стью вечером завел об этом разговор. Задал вопрос вроде бы ни о чем, даже забавный: Сколько еще мы сможем этим заниматься, чтобы я… э… не придавил его? Или ее, улыбнулась она. Как насчет четырех месяцев? Отлично, ответил он и легко вошел в нее. Ранее они обсуждали более серьезный вопрос. Вскоре после прибытия в Боулдер Стью сказал ей, что говорил о ребенке с Гленом, и Глен высказался очень осторожно насчет того, что вирус «супергриппа», возможно, все еще здесь. А если так, ребенок мог умереть. Тревожная мысль (впрочем, подумала она, Глен Бейтман всегда готов поделиться тревожной мыслью, а то и двумя), но, понятное дело, если у матери иммунитет, то и у ребенка?.. Однако многие потеряли детей в эту эпидемию. Да, но это означает… Что это означает? Ну, прежде всего это может означать, что собравшиеся здесь люди – последние на Земле, короткий эпилог человеческой истории. Она не хотела в это верить, не могла в это поверить. Будь это правдой… Кто-то шел по улице. Вот он повернулся боком, чтобы протиснуться между мусоровозом, застывшим двумя колесами на тротуаре, и стеной ресторана «Кухня на Пирл-стрит». На одном плече незнакомца висела легкая куртка, а в руке он держал то ли пистолет с очень длинным стволом, то ли бутылку. В другой руке была бумажка, вероятно, с адресом, потому что он поглядывал на номера домов. Наконец он остановился перед домом, в котором жили они со Стью. Посмотрел на дверь, словно раздумывая, что делать дальше. Фрэнни подумала, что незнакомец похож на частного детектива в каком-нибудь старом телесериале. Она стояла прямо над ним и оказалась в крайне неловкой ситуации. Если бы она его окликнула, он мог испугаться. Если бы промолчала – мог начать стучать в дверь и разбудил бы Стюарта. И что он вообще здесь делал с пистолетом в руке… если это был пистолет? Внезапно незнакомец поднял голову и посмотрел вверх, вероятно, чтобы увидеть, не горит ли в окнах свет. Их взгляды встретились. – Святый Боже! – воскликнул мужчина на тротуаре, непроизвольно отступил на шаг, угодил ногой в ливневую канаву и тяжело сел на мостовую. – Ох! – выдохнула Фрэнни и тоже отступила от края балкона. Позади нее на высокой подставке стоял большой глиняный горшок с паучником, и она врезалась в него задом. Горшок закачался, вроде бы решил еще пожить… но потом с грохотом разбился о плитки пола. В спальне Стью что-то пробурчал, перевернулся на другой бок и затих. На Фрэнни – вполне предсказуемо – напал смех. Она закрыла рот руками, яростно кусала губы, но смешинки все равно вылетали наружу серией коротких, резких выдохов. «Снова повезло, – подумала она, смеясь в прижатые ко рту руки. – А если бы он пришел с гитарой, и я сбросила бы горшок ему на голову? “Единственная моя… ХРЯСТЬ!”» От попыток сдержать смех у нее заболел живот. Снизу долетел заговорщицкий шепот: – Эй, на балконе… тс-с! – Тс-с-с, – прошептала Фрэнни. – Пст – это круто. Она понимала, что надо выйти из дома, прежде чем она начнет ржать как лошадь. Ей никогда не удавалось сдержать смех, если уж она начинала смеяться. Фрэн пронеслась по темной спальне. Схватила более плотный и длинный – пристойный – халат, висевший на двери в ванную, помчалась к лестнице, на ходу надевая его. Ее лицо пребывало в непрерывном движении, будто резиновое. Она сумела добраться до верхней площадки и спуститься на один пролет, прежде чем смех вырвался наружу. На улицу она вышла, хохоча как сумасшедшая. Мужчина – молодой человек, теперь она это видела – уже поднялся и отряхивался. Стройный, хорошо сложенный, заросший то ли светлой, то ли песочно-русой бородой. Под его глазами темнели мешки. И он немного печально улыбался. – Что вы там уронили? – спросил он. – По звуку – так пианино. – Горшок, – ответила Фрэнни. – С… с… – Но смех опять накрыл ее, и она смогла только наставить на молодого человека палец, качая головой и держась за вновь заболевший живот. По щекам текли слезы. – Вы выглядели так забавно. Я понимаю, нехорошо говорить такое совершенно незнакомому человеку, но… ох! Но это правда! – Случись такое в старые времена, я бы вчинил вам иск на четверть миллиона долларов. Меня обсмеяли, ваша честь. Я посмотрел вверх, и эта молодая женщина таращилась на меня. Да, я уверен, строила мне рожи. Одну состроила, это точно. Мы вынесем решение в пользу истца, этого бедного мальчика. Судебного пристава ко мне. Объявляется перерыв на десять минут. Какое-то время они смеялись вместе. Фрэнни заметила, что на молодом человеке чистые вылинявшие джинсы и темно-синяя рубашка. Теплая летняя ночь способствовала хорошему настроению, и Фрэнни начала радоваться, что вышла из дома. – Вы, случайно, не Фрэн Голдсмит? – Она самая. Но я вас не знаю. – Ларри Андервуд. Мы прибыли только сегодня. Если на то пошло, я ищу одного парня, Гарольда Лаудера. Мне сказали, что он живет в доме двести шестьдесят один по Пирл-стрит со Стью Редманом, Фрэнни Голдсмит и кем-то еще. Смех разом угас. – Гарольд жил здесь, когда мы только приехали в Боулдер, но достаточно давно перебрался в другое место. Он на Арапахоу, в западной части города. Я могу дать вам адрес, если хотите, и подсказать, как туда добраться. – Премного вам благодарен. Но, пожалуй, лучше я подожду до завтра. Не хочу снова пускаться в такую авантюру. – Вы знаете Гарольда? – Да и нет… точно так же, как я знаю и не знаю вас. Хотя, должен честно признаться, выглядите вы совсем не так, как я себе представлял. Я видел вас блондинкой-валькирией, сошедшей с картины Фрэнка Фразетты, возможно, с револьвером сорок пятого калибра на каждом бедре. Но я все равно рад встрече с вами. – Он протянул руку, и Фрэн пожала ее с недоумевающей улыбкой. – Боюсь, не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите. – Присядьте на бордюр, и я вам все объясню. Она присела. Легкий ветерок дул по улице, шуршал клочками бумаги, чуть покачивал кроны старых вязов на лужайке перед зданием суда в трех кварталах от них. – Я кое-что прихватил для Гарольда Лаудера, – продолжил Ларри, – но я хочу, чтобы это был сюрприз, поэтому, если увидите его до меня, ничего ему не говорите. – Хорошо, – кивнула Фрэнни, еще больше заинтригованная. Он поднял руку, в которой держал длинноствольный пистолет или револьвер, и она поняла, что это не оружие, а винная бутылка с очень длинным горлышком. Всмотрелась в этикетку, но при слабом звездном свете сумела различить только крупный шрифт и дату под ним: «БОРДО, 1947». – Лучшее бордо столетия. Так по крайней мере говорил один мой давний друг. Его звали Руди. Да упокоит Господь его душу. – Но тысяча девятьсот сорок седьмой… сорок три года тому назад? Оно не могло… ну, испортиться? – Руди говорил, что хорошее бордо никогда не портится. В любом случае я везу эту бутылку из Огайо. И если это плохое вино, то это плохое вино, отмерившее немало миль. – Бутылка для Гарольда? – Да, бутылка и вот это. – Он что-то достал из кармана куртки. На этот раз необходимости читать надпись на обертках не возникло. Она рассмеялась: – Батончики «Пейдей»! Его любимые… но как вы это узнали? – Это уже целая история. – Так расскажите ее мне! – Что ж, ладно. Когда-то давно один молодой парень, звали его Ларри Андервуд, приехал из Калифорнии в Нью-Йорк, чтобы повидаться с любимой мамочкой. Приехал не только по этой причине, но все остальные были далеко не столь благородными, поэтому давайте ограничимся одной, выставляющей его в самом лучшем свете, хорошо? – Почему нет? – согласилась Фрэн. – В то самое время злая колдунья с Запада или какие-то пентагоновские говнюки наслали на страну великую эпидемию, и, прежде чем ты успел сказать: «Вот идет Капитан Торч», – чуть ли не все население Нью-Йорка умерло. Включая и мать Ларри. – Я очень сожалею. Мои отец и мать тоже умерли. – Да, как и практически все остальные матери и отцы. Если бы мы все отослали друг другу открытки с соболезнованиями, их бы не осталось в продаже. Но Ларри оказался среди счастливчиков. Он покинул город с женщиной по имени Рита, которая, как выяснилось, никак не могла приспособиться к тому, что произошло. И к сожалению, Ларри оказался не слишком хорошо подготовленным и не сумел помочь ей свыкнуться со случившимся. – Никто не знал, как тут быть. – Но некоторые приспосабливались быстрее других. В любом случае Ларри и Рита поехали к побережью Мэна. Добрались до Вермонта, где дама умерла, приняв слишком много таблеток снотворного. – Ох, Ларри, это ужасно! – Ларри принял это близко к сердцу. Собственно, решил, что это – в той или иной степени божественная оценка силы его характера. Отмечу, что ранее один или два человека уже говорили ему, что главная черта его натуры – чистейшей воды эгоизм, который виден издалека, как покрытая люминесцентной краской Мадонна на приборном щитке «кадиллака» модели пятьдесят девятого года. Фрэнни заерзала.