Он начал свой бизнес много лет назад как бродячий торговец на безглазом лице далекой страны — коробейник, носивший весь свой товар за спиной, разносчик, который обычно приходит на пороге ночи и наутро всегда уходит, оставляя за собой ужас, кровопролитие и несчастье. По прошествии многих лет, в Европе, когда там бушевала чума и по дорогам ездили труповозные телеги, он передвигался из города в город и из страны в страну в кибитке, которую тянула тощая, как щепка, белая кобыла со страшными горящими глазами и языком черным, как сердце убийцы. Он продавал свой товар из кибитки… и исчезал прежде, чем его покупатели, заплатившие маленькими, потертыми монетками или даже натурой, понимали, что купили на самом деле. Времена изменились; изменились методы, даже лица. Но когда эти лица в чем-то нуждались, они становились совершенно одинаковыми и были похожи на морды овец, потерявших пастуха, и именно в таких ситуациях он чувствовал себя почти как тот, прежний бродячий торговец, стоя не за изящным кассовым аппаратом фирмы «Свида», а за простым деревянным столом, выдавая сдачу из сигарной коробки и продавая раз за разом одну и ту же вещь. Товары, так привлекавшие жителей Касл-Рока — черный жемчуг, святые реликвии, цветное стекло, курительные трубки, старые сборники комиксов, бейсбольные карточки, антикварные калейдоскопы, — все это исчезло. Мистер Гонт приступил к своему настоящему бизнесу, а настоящий бизнес всегда одинаковый. Продаваемый им товар несколько видоизменился за эти годы, как и все вокруг, но изменения были поверхностными — просто другая глазурь на том же темном и горьком пироге. В самом конце мистер Гонт всегда продавал оружие… и его всегда покупали. — Спасибо, мистер Варбертон! — говорил мистер Гонт, принимая пятидолларовую бумажку у чернокожего уборщика. Взамен Эдди получил один из автоматических пистолетов, привезенных Тузом из Бостона. — Спасибо, мисс Милликен! — Он взял у нее десятку и вернул восемь долларов сдачи. Он брал с них ровно столько, сколько они могли заплатить, — не больше и не меньше. От каждого по способностям, гласил принцип мистера Гонта, не говоря уже о том, что каждому по потребностям, потому что у всех у них были потребности, и он пришел, чтобы дать им то, что им было нужно, заполнить их опустошенность и утолить их боль. — Рад видеть вас, мистер Эмерсон! Ох, как же он это любил, просто-напросто обожал вести дела по старинке. А дела шли — лучше не бывает. 2 Алана Пангборна не было в Касл-Роке. Пока репортеры и полиция штата толпились в одном конце Главной улицы, а Лиланд Гонт занимался выносной торговлей в другом, Алан сидел в ординаторской блумеровского корпуса больницы Северного Камберленда в Бриджтоне. Корпус Блумера был маленьким — всего четырнадцать палат, — но недостаток места с лихвой компенсировался буйством красок. Стены процедурных были выкрашены во все цвета радуги. В ординаторской с потолка свисала люстра, обвешанная качающимися разноцветными птицами. Алан сидел перед громадной фреской-мозаикой из иллюстраций к стихам Матушки Гусыни. На одном из фрагментов был изображен человек, перегибающийся через стол и протягивающий что-то маленькому мальчику, видимо, деревенскому, вид у которого был одновременно испуганный и восхищенный. Что-то в этом рисунке сильно зацепило Алана, а в голове всплыл обрывок детского стишка: Саймон-простачок вышел за порог И встретил Пирожника с листком подорожника, Который шел с корзиной на базар. — Саймон, дружок, возьми пирожок, — Воскликнул Пирожник, сжевав подорожник, — Пожалуйста, отведай мой товар! Руки Алана покрылись гусиной кожей — маленькие бугорки, как капельки холодного пота. Он не понимал, в чем дело, но ничего удивительного в этом не было. Никогда в жизни Алан не был так потрясен, так напуган, так сильно растерян, как сейчас. То, что творилось в Касл-Роке, полностью выходило за рамки его понимания. Сегодня днем все стало предельно ясным: весь город, казалось, слетел с катушек, — но случилось-то это не вдруг, все началось раньше, гораздо раньше. Он не знал, в чем причина, но теперь понял, что Нетти Кобб и Вильма Ержик были только первыми ласточками. И его очень пугало то, что творилось в городе — что творится там прямо сейчас, пока он сидит тут и думает о Саймоне и Пирожнике. По коридору, заставленному игрушками, грациозно покачивая бедрами и поскрипывая изящными туфельками, прошла медсестра, мисс Хендри, как было указано на маленькой табличке, приколотой к ее халату. Когда Алан приехал в больницу, в этом коридоре играли, вопя друг на друга и обмениваясь кубиками и игрушечными машинками, с полдюжины ребятишек, некоторые были в гипсе и повязках, некоторые — частично облысевшие. Наверное, из-за химиотерапии, решил Алан. Теперь было время обеда, и они разошлись — кто в кафетерий, кто по палатам. — Как он? — спросил Алан у мисс Хендри. — Без изменений. — Она смотрела на шерифа спокойным взглядом, в котором, однако, проскальзывала враждебность. — Спит. Он и должен спать. После такого-то шока. — Что слышно от родителей? — Мы позвонили отцу на работу в Южный Париж. Но не застали, он уехал на строительные работы где-то в Нью-Хэмпшире. Оттуда он сразу поедет домой, как я поняла, и, когда он доберется до дому, его проинформируют. Это будет часов в девять, так мне сказали, но заранее точно не скажешь. — А мать? — Не знаю, — сказала мисс Хендри. Враждебность в ее взгляде проступила сильнее, но теперь она относилась уже не к Алану. — Я туда не звонила. Знаю только то, что вижу: здесь ее нет. Этот ребенок увидел, как его старший брат совершил самоубийство, и хотя это случилось дома, матери здесь все еще нет. А теперь простите меня, мне надо еще развезти лекарства. — Да, да, конечно, — пробормотал Алан. Она уже развернулась, чтобы уйти, и тут он вскочил. — Мисс Хендри? Она обернулась. Ее взгляд был все таким же спокойным, но приподнятые брови выдавали сдерживаемое раздражение. — Мисс Хендри, мне очень нужно поговорить с Шоном Раском. Это крайне важно. — Да? — Ее голос заморозил бы и извергающийся вулкан. — Что-то… — Алан вдруг вспомнил Полли и запнулся. Кашлянув, он продолжил: — Что-то происходит у нас в городе. Мне кажется, что самоубийство Брайана Раска тоже имеет к этому отношение. И еще мне кажется, что Шон Раск может дать мне ключ к разгадке. — Шериф Пангборн, Шону Раску всего семь лет. И потом, если он что-то знает, почему тут нет других полицейских? Других полицейских, подумал он. Она имеет в виду квалифицированных полицейских. Таких полицейских, которые не расспрашивают одиннадцатилетних мальчишек на улице, после чего эти мальчишки приходят домой и кончают с собой. — Потому что у них и так забот полон рот, — ответил Алан. — И еще потому, что они не знают наш город так, как его знаю я. — Понятно. — Она снова собралась уйти. — Мисс Хендри. — Шериф Пангборн, у меня много дел и я правда очень заня… — Брайан Раск — не единственная жертва за сегодняшний день. Погибли как минимум еще трое. Четвертого, владельца местного бара, увезли в госпиталь в Норвегии с огнестрельным ранением. Может быть, он и выживет, но в ближайшие тридцать шесть часов я не смогу с ним поговорить. Плюс к тому у меня есть предчувствие, что это еще не все. Будут еще трупы. Ему удалось наконец захватить ее внимание. — Вы считаете, что Шон Раск что-то об этом знает? — Он может знать, почему его брат свершил самоубийство. Возможно, эта информация позволит раскрыть все дело. Так что, если он проснется, вы меня позовете? Поколебавшись, она сказала: — Это будет зависеть от его состояния, шериф. Я не позволю вам усугубить и без того очень тяжелое состояние маленького мальчика, который находится в глубокой истерике, что бы там ни творилось у вас в городе. — Я понимаю. — Правда? Хорошо. — Она одарила его взглядом, говорившим: Тогда сиди тут и не мешай мне, — и зашла за стойку поста дежурной. Там она уселась на стул, и Алан отчетливо услышал, как звякают ампулы и пузырьки, которые она укладывает в передвижной столик для лекарств. Алан встал, подошел к телефону-автомату, висевшему на стене в коридоре, и снова набрал номер Полли. И снова никто не взял трубку. Он позвонил в ателье, нарвался на автоответчик и бросил трубку. Потом он вернулся на тот же стул, где сидел раньше, и продолжил изучение фрески Матушки Гусыни. Вы забыли задать мне один вопрос, мисс Хендри, подумал он. Вы забыли спросить, почему, если столько всего случилось в городе, избравшем меня служить ему и защищать его, почему я сижу здесь? Вы забыли спросить, почему я сижу здесь, а не возглавляю следственную группу; почему я не послал кого-то другого — старого Сита Томаса, например, — дожидаться, пока не проснется Шон Раск. Вы забыли спросить об этом, мисс Хендри, и я знаю один секрет. Я рад, что вы не спросили. Вот и весь секрет. Причина была простой и унизительной. Во всех городах их округа, кроме Портленда и Бангора, расследование преступлений находилось в юрисдикции полиции штата, а не шерифа. В случае с дуэлью Нетти и Вильмы Генри Пейтон закрыл на это глаза, но больше он такого не сделает. Просто не сможет себе позволить. Представители всех газет и телекомпаний Южного Мэна либо уже приехали в Касл-Рок, либо находятся в пути. Через какое-то время к ним присоединятся коллеги со всего штата… и если это еще не конец — а у Алана было стойкое подозрение, что «продолжение следует», — то уже очень скоро в Касл-Рок понаедут представители прессы из других штатов тоже. Ситуация очень простая и ясная, но это никак не меняет ощущений Алана. Он чувствовал себя игроком, не справившимся с задачей и отправленным тренером в раздевалку. Очень дерьмовое чувство, надо сказать. Он сидел перед Саймоном-простачком и вел свой скорбный счет. Лестер Пратт, мертв. Вломился в участок взбешенный от ревности и напал на Джона Лапуанта. Скорее всего это из-за его девушки, хотя до того, как приехала «скорая», Джон сказал Алану, что не встречался с Салли Рэтклифф уже больше года. — Один раф я хофел поховоись с ней на улише, но она игвава в мовсянку. Она думала, фто я ифчадье ада. — Он дотронулся до переломанного носа и болезненно поморщился. — А сеферь я фебя пвавда фуфтвую, как буйто пофывав в аду. Джона госпитализировали в Норвегию со сломанным носом, расколотой челюстью и вероятными внутренними повреждениями. Шейла Брайхем тоже попала в больницу. Шок. Хью Прист и Билли Таппер — мертвы. Это выяснилось, как только Шейла начала терять сознание. Звонок поступил от поставщика пива, у которого хватило ума позвонить сначала в «скорую», а потом уже шерифу. Этот человек бился в истерике, почти как Шейла, и Алан его не винил. К тому времени он уже сам был готов впасть в истерику. Генри Бофорт: в критическом состоянии из-за множественных пулевых ранений. Норрис Риджвик: пропал… и почему-то от этого было хуже всего. Алан попытался его разыскать после звонка от водителя пивного грузовика, но Норрис исчез. Сначала Алан решил, что тот, должно быть, поехал арестовывать Дэнфорда и вернется уже с главой городской управы на аркане, но вскоре события показали, что никто Китона не арестовал. Алан предположил, что полицейские штата сами его арестуют, но и этого не случилось. У них были более важные дела. Пока что Норрис просто исчез. Где бы он ни был, он отправился туда пешком; когда Алан уезжал из города, «фольксваген» Норриса по-прежнему лежал на боку посреди Главной улицы. Свидетели показали, что Бастер забрался в свой «кадиллак» через окно и уехал. Единственный человек, попытавшийся его остановить, дорого за это заплатил. Скотт Гарсон тоже был госпитализирован в больницу Северного Камберленда со сломанной челюстью, сломанной скулой, сломанным запястьем и тремя сломанными пальцами. Могло быть и хуже: по свидетельству очевидцев, Бастер явно пытался переехать Гарсона, лежавшего на мостовой. Ленни Партридж: сломаны ключица и бог знает сколько ребер. Он тоже где-то здесь, в больнице. Энди Клаттербак примчался с новостью об этом новом происшествии, когда Алан пытался как-то примириться с мыслью, что городской глава теперь беглец от правосудия, прикованный наручниками к большому красному «кадиллаку». Очевидно, что Хью Прист остановил Ленни, выкинул его из машины и уехал на ней. Алан подумал, что машина Ленни должна найтись на стоянке у «Подвыпившего тигра», раз уж Хью распрощался там с жизнью. И разумеется, остается еще Брайан Раск, пустивший себе пулю в рот в зрелом возрасте — одиннадцати лет от роду. Клат только начал рассказывать свою историю, когда раздался звонок. Шейлу к тому времени увезли, и Алан сам принял вызов от визжащего и бьющегося в истерике мальчика — Шона Раска, — который набрал номер, написанный на яркой оранжевой этикетке, наклеенной рядом с телефоном на кухне. В итоге в тот день в Касл-Роке побывали бригады «скорой помощи» из четырех разных городов. Теперь, повернувшись спиной к Саймону-простачку и Пирожнику и наблюдая за пластиковыми птицами, лениво кружащими вокруг светильника, Алан еще раз вернулся мыслями к Хью и Ленни. Их столкновение вряд ли можно было назвать самым страшным актом насилия в городе, но зато оно было самым странным… и Алан считал, что в этой странности тоже может скрываться ключ к разгадке. — Какого черта Хью не поехал на своей машине, если у него встал на Генри Бофорта? — спросил Алан у Клата, ероша волосы на голове, которая и так уже не представляла собой образец порядка. — Зачем ему было связываться с этим дерьмом на колесах? — Потому что его «бьюик» стоит на четырех сдутых шинах. Кто-то выпустил из них дух, искромсав ножом, — пожал плечами Клат, недобро оглядывая бедлам, который царил в приемной. — Может быть, он решил, что это Генри Бофорт постарался. Да, размышлял теперь Алан. Может, и так. Глупо, конечно, но ненамного глупее, чем Вильма Ержик, которая была уверена, что это Нетти Кобб сначала забрызгала грязью ее простыни, а потом разбила камнями все окна у нее в доме. Не глупее, чем Нетти, которая решила, что это Вильма убила ее собаку. Он не успел расспросить Клата как следует, потому что вошел Генри Пейтон и сказал Алану — честно стараясь смягчить известие, — что он забирает дело. Алан кивнул. — Нужно как можно скорее выяснить одну вещь, Генри. Чем скорее, тем лучше.