— Как ты меня назвала? Как ты меня назвала? Он повторял эту фразу опять и опять, и с каждым разом следом за вопросом раздавался все тот же мокрый мясной звук: чпок! чпок! чпок! 8 Туз подъехал к дому Камберов в пять часов. Он запихнул карту с кладами в задний карман и открыл багажник. Достал кирку и лопату, заботливо предоставленные мистером Гонтом, и направился к прогнившей и покосившейся веранде, которая шла вдоль одной из стен дома. Там он уселся на ступеньки и достал из кармана карту, чтобы еще раз ее изучить. Кратковременное действие кокаина уже закончилось, но сердце в груди по-прежнему трепыхалось. Туз обнаружил, что охота за сокровищами сама по себе является неплохим стимулятором. Он посмотрел на заросший двор, разваливающийся сарай, заросли подсолнухов, тупо болтающих башками. Унылое местечко, но, кажется, это именно то место, подумал он. Здесь я навсегда отделаюсь от братьев Корсон и разбогатею. Здесь обязательно будет клад — либо часть его, либо весь. Прямо здесь. Я это чувствую. Это было больше, чем просто чувство, — он почти слышал, как денежки поют свою звонкую песню. Поют из-под земли. И не десятки, а сотни тысяч. Может, даже миллион. — Миллион долларов, — прошептал Туз хриплым, сдавленным голосом и склонился над картой. Уже через пять минут он прошел вдоль западной стены дома Камберов. Скрючившись и почти опустившись на четвереньки, он обнаружил то, что искал: большой плоский камень, практически скрытый буйной растительностью. Туз поднял плиту, отшвырнул ее в сторону и с энтузиазмом принялся копать. Не прошло и пары минут, как раздался глухой лязг — лопата наткнулась на ржавый металл. Туз встал на колени и зарылся в землю, как собака в поисках припрятанной кости. Через минуту он вытащил из ямы жестяную банку из-под краски. Большинство истовых приверженцев кокаина так же истово грызут ногти, и Туз не был исключением. Его ногти были слишком коротки, чтобы поддеть крышку банки. Краска вокруг крышки засохла до состояния эпоксидного клея. Кряхтя от злости и нетерпения, он вытащил карманный ножик и, открыв банку, заглянул внутрь. Купюры! Пачки купюр! Много пачек! Туз с криком вцепился в них, вытряс из банки… и обнаружил, что нетерпение его подвело. Опять торговые купоны. В этот раз — «Красный шар». Эти купоны можно было использовать только южнее линии Мейсон-Диксон… и только до 1964 года, когда компания прекратила существование. — Гребаная дерьможралка! — заорал Туз. Он отбросил купоны в сторону. Они рассыпались и полетели, подхваченные порывом горячего ветра. Некоторые зацепились за кусты и трепыхались теперь, как пыльные флажки. — Гад! Ублюдок! Сукин сын! Он еще раз запустил руку в банку, даже перевернул ее, чтобы убедиться, что ничего не приклеено ко дну. Ничего. Он отшвырнул банку, посмотрел на нее, потом подошел и врезал по ней ногой, как будто пробивал штрафной. Потом он снова полез в карман за картой. На какой-то кошмарный миг ему показалось, что карта потерялась, но он поглубже залез в карман, и в итоге клочок коричневой бумаги все-таки нашелся. Так, еще один крест за сараем… и тут в голове у Туза возникла чудесная, все объясняющая идея, освятившая мрачную тьму, как фейерверк в День независимости. Банка, которую он только что выкопал, была пустышкой! Папаша Мерилл, должно быть, допетрил, что кто-нибудь обязательно догадается, что клады помечены большими плоскими камнями. Поэтому он немного попрактиковался в установке наживок. Причем как раз тут, у Камберов. Искатель сокровищ, который найдет один пустой клад, никогда не подумает, что тут же рядом есть еще одна закладка, в том же самом дворе, только чуть-чуть в сторонке… — Если только у него нет карты, — прошептал Туз. — А у меня она есть. Схватив кирку и лопату, он побежал к сараю, возбужденный, с раздувающимися ноздрями и грязными, седеющими волосами, уныло болтавшимися по обеим сторонам лица. 9 Он увидел старый трейлер и побежал к нему. Уже почти добежав, он обо что-то споткнулся и растянулся на траве. Сел, огляделся и… застыл, потому что увидел такое… Лопата. Со следами свежей земли. Туза охватило нехорошее предчувствие, очень нехорошее предчувствие. Оно родилось в области живота и расползлось вверх до груди и вниз до самой мошонки. Его губы медленно растянулись в пугающем оскале. Он вскочил на ноги и заметил каменный маркер, лежащий неподалеку, грязной стороной кверху. Его явно недавно перевернули. Кто-то опередил его… и, судя по всему, совсем ненадолго. Кто-то отнял у него сокровище. — Нет, — прошептал Туз. Это слово выпало из его оскаленного рта, словно капля зараженной крови или отравленной слюны. — Нет! Рядом с лопатой и опрокинутым камнем он обнаружил горку рыхлой земли, которой была небрежно присыпана яма. Забыв про свои инструменты и лопату, оставленную безымянным вором, Туз упал на колени и принялся разгребать землю голыми руками. В считанные секунды он откопал жестянку от консервированных ананасов. Вытащил ее и сдернул крышку. Внутри был только белый конверт. Туз схватил его и разорвал. Из конверта выпали две вещи: сложенный листок бумаги и конверт поменьше. Туз решил, что со вторым конвертом он разберется потом, и расправил письмо. Оно было отпечатано на машинке. У Туза челюсть отвисла, когда он увидел вверху листа свое имя. [34] Туз выпустил листок из онемевших пальцев и вскрыл второй конверт. Из него выпорхнула долларовая купюра. Я решил «все поделить, и поделить честно» и оставил тебе ровно столько, сколько ты заслужил. — Ах ты, ублюдок синерожий, — прошептал Туз и подобрал долларовую бумажку трясущимися руками. Добро пожаловать в родной город, Тузёл! — Ты, недоносок! Тварь ПОДЗАБОРНАЯ! — Туз заорал так громко, что чуть не сорвал себе голос и слегка охрип. Эхо услужливо возвратило приглушенное: …борная… борная… борная… Он принялся было рвать доллар на куски, но тут же усилием воли заставил себя остановиться. He-а. Так не пойдет, Хозе. Эту бумажку он сохранит. Этот сукин сын захотел Папашиных денег, так? Он украл то, что по праву принадлежит последнему из живых родственников Папаши, так? Хорошо. Замечательно. Просто прекрасно. Он их получит. Все до единого. Туз лично за этим проследит. Когда он отрежет яйца этому выродку своим перочинным ножом, в получившуюся дырку отлично сядет эта самая долларовая купюра. — Тебе нужны деньги, Папуля? — спросил Туз тихим, мечтательным голосом. — Ладно. Ладно, согласен. Нет проблем. Никаких… на хрен… проблем. Он поднялся на ноги и побрел обратно к машине одеревенелой, шатающейся походкой. Приближаясь к машине, он уже почти бежал. Часть 3 Окончательная ликвидация Глава девятнадцатая 1 Примерно без пятнадцати шесть над Касл-Роком сгустились странные сумерки; над южным горизонтом громоздились мрачные грозовые тучи. С той стороны уже доносились глухие, но мощные раскаты. Гроза надвигалась на город. Уличные фонари, управляемые центральным светочувствительным реле, загорелись в полную силу почти на полчаса раньше, чем обычно в это время года. Нижняя часть Главной улицы гудела, как растревоженный улей. Ее всю запрудили машины полиции штата и микроавтобусы телевизионщиков. В теплом, неподвижном воздухе трещали и завывали рации. Телевизионные техники тянули кабели из машин и орали на людей — в основном на детей, — которые спотыкались и путались в растянутых проводах, прежде чем кабель успевали прикрепить к асфальту клейкой лентой. Фоторепортеры из четырех городских ежедневных газет стояли за баррикадами у муниципального здания и делали снимки, которые появятся на первых страницах завтрашних выпусков. Несколько зевак из местных — впрочем, их было на удивление мало, хотя на это никто не обратил внимания, — вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть происходящее. В жарком свете юпитера стоял телекорреспондент и записывал репортаж на фоне муниципального здания. — Сегодня днем волна бессмысленного насилия просвистела над Касл-Роком, — начал он и запнулся. — Просвистела? — с отвращением повторил он. — Черт, давай все сначала. Слева от него другой телевизионный деятель наблюдал, как его съемочная группа готовит все необходимое для прямого эфира, который должен был начаться через двадцать минут. Зеваки больше таращились на знакомые лица корреспондентов и телеведущих, чем на полицейские ограждения и то, что было за ними. Как раз там смотреть было особенно не на что после того, как два санитара из «скорой помощи» вынесли тело несчастного Лестера Пратта в черном пластиковом мешке, загрузили его в машину и уехали. Верхняя часть Главной улицы, свободная от синих мигалок машин полиции штата и ярких пятен света от телевизионных прожекторов, была почти пуста. Почти. То и дело к «Нужным вещам» подъезжали одинокие машины. То и дело отдельные пешеходы не спеша подходили к новому магазину, в котором были опущены шторы и не горел свет. То и дело кто-нибудь из зевак отделялся от толпы и поднимался по улице, минуя пустырь, где стоял «Эмпориум Галлориум», проходил мимо ателье Полли Чалмерс, закрытого и погруженного во тьму, и подходил к двери под зеленым навесом. Никто не замечал этого ручейка посетителей: ни полиция, ни телевизионщики, ни газетчики, ни праздношатающиеся зеваки. Все они смотрели на МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ, повернувшись спиной к другому месту, всего в трехстах ярдах оттуда, где совершалось самое главное преступление. Если бы какой-нибудь незаинтересованный наблюдатель решил пронаблюдать за «Нужными вещами», то довольно скоро он обнаружил бы закономерность в поведении посетителей. Человек приближается. Человек видит на двери табличку: ЗАКРЫТО ДО ПОСЛЕДУЮЩЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ Человек отступает назад, причем выражение лиц у всех совершенно одинаковое — разочарование и досада. Они все выглядят, как наркоманы в ломках, обнаружившие, что торговец не появился в назначенном месте, как обещал. Что же мне теперь делать?! — кричали их лица. Большинство еще раз подходили к двери, чтобы перечитать табличку, как будто второй, более пристальный взгляд каким-то образом поменяет написанное. Некоторые садились обратно в машину и уезжали или рассеянно плелись вниз — поглазеть на бесплатное шоу. На лицах же большинства появлялось внезапное понимание. Как будто они вдруг постигали какой-то основополагающий принцип бытия, вроде разбора простых предложений или сокращения дробей на наибольший общий знаменатель. Эти люди обходили квартал и попадали в узкую аллею, что проходила за деловыми зданиями Главной улицы, — на ту самую аллею, где вчера вечером Туз оставил «таккер талисман». В сорока футах от поворота на асфальтовом покрытии улицы лежал неровный четырехугольник желтого света. По мере угасания дня этот свет становился все ярче. Середину четырехугольника прорезала тень, как будто вырезанная из траурного крепа. Разумеется, это была тень Лиланда Гонта. Он поставил стол прямо в дверях, на пороге. На столе стояла коробка из-под сигар «Руа-Тан». Туда он складывал деньги, принятые у покупателей, и оттуда же доставал сдачу. Клиенты подходили с осторожностью, некоторые даже с опаской, но всех их объединяло одно: это были разозленные люди, имевшие большой зуб на кого-то. Были — правда, совсем мало — и такие, кто поворачивал назад, не дойдя до выносной кассы мистера Гонта. Несколько человек даже убежали — с таким видом, словно они заметили в темноте отвратительного демона, который плотоядно облизывался, сверкая клыками. Большинство, однако, оставалось. И тогда мистер Гонт шутил с ними и вел себя так, будто эта странная подпольная торговля была простым развлечением после долгого и напряженного дня, и они расслаблялись и успокаивались. Мистеру Гонту нравился его магазин, но там, за бронированным стеклом и под крышей, он не чувствовал себя так комфортно, как тут, на воздухе, ощущая на лице первые порывы надвигавшейся бури. Да, магазин с умно расставленными светильниками и стеклянными шкафами был, конечно, хорош… но здесь все же лучше. Здесь всегда лучше.