— Ты знаешь, что будет, если ты не будешь слушаться? — Да! Да! Да! — Туз, ты мерзкий и отвратительный. Обожаю таких людей, — сказал мистер Гонт и отбросил Туза к стене. Туз сполз на пол и уселся на корточки, дрожа и всхлипывая. Он смотрел в пол. Боялся поднять глаза. Боялся еще раз увидеть это чудовищное лицо. — Если ты хотя бы подумаешь не послушать меня, я устрою тебе сафари по всем кругам ада. Получишь ты своего шерифа, не беспокойся. Кстати, сейчас его даже нет в городе. Ладно. Вставай. Туз медленно поднялся на ноги. Голова гудела, порванная рубаха висела бахромой. — Хочу тебя кое о чем спросить. — Мистер Гонт снова стал вежливым и улыбчивым, в его прическе не сдвинулось ни волоска. — Тебе нравится этот городок? Ты его любишь? Висят ли в твоей загаженной норе фотографии с его видами, чтобы напоминать о его деревенском шарме, о временах, когда деревья были большими, а конфеты — желанными? — С чего бы вдруг? — сказал Туз нетвердым голосом, дрожавшим в такт сбивчивому сердцебиению. С громадным усилием он выпрямился. Ноги подкашивались, как переваренные спагетти. Он облокотился о стену, с опаской поглядывая на мистера Гонта. — Сильно бы ты расстроился, если бы тебе я предложил стереть этот сраный маленький бург с лица земли? Раз уж ты все равно ждешь шерифа, так хоть будет пока чем заняться. — Я… я не знаю, что значит бург, — нервно проговорил Туз. — Почему-то я не удивлен. Но ты же понял, что я имел в виду? Туз вернулся мыслями в прошлое. Давным-давно, много лет назад, четверо сопляков обманом забрали у него и его друзей (в те годы у Туза еще были друзья, ну… или приятели… в общем, ребята, с которыми он тусовался) одну вещь, которая была очень ему нужна. Потом они поймали одного из этих сопляков — Горди Лашанса — и повыбили из него дерьмо, но это было уже не важно. Сейчас Лашанс стал большой шишкой — писателем. Живет в другом конце штата и, наверное, задницу подтирает десятидолларовыми бумажками. Тогда сопляки победили, и с тех пор жизнь пошла наперекосяк. Именно тогда от него отвернулась удача. Двери, прежде распахнутые для него, позакрывались одна за одной. Постепенно он стал понимать, что он уже не король, а Касл-Рок — не его королевство. Если когда-то так было, то после того Дня труда — когда эти шкеты забрали у них ту вещь, принадлежавшую им по праву, Тузу и друзьям, — все изменилось. Тогда ему было шестнадцать. А к тому времени, когда он мог на законных уже основаниях пропустить пару стаканчиков в «Тигре», Туз из короля превратился в солдата со споротыми погонами, который пробирается сквозь вражескую территорию. — Ненавижу этот гадский сортир, — сказал он Лиланду Гонту. — Хорошо, — сказал мистер Гонт. — Просто великолепно. У меня есть друг… сидит в машине чуть дальше по улице… который поможет тебе в этом деле. Шериф никуда не денется… и плюс еще целый город. Ну как, звучит? — Он поймал взгляд Туза. Тот неуверенно заулыбался. Голова уже не болела. — Черт, — сказал он. — Звучит шикарно! Мистер Гонт запустил руку в карман и достал маленький полиэтиленовый пакет, в какие обычно заворачивают бутерброды, наполненный белым порошком. Он отдал пакет Тузу. — Пора за работу, — сказал он. Туз взял пакет, по-прежнему глядя мистеру Гонту в глаза. — Хорошо, — сказал он. — Я готов. 13 Бастер увидел, как последний человек из заходивших в аллейку, выходит обратно. Порванная рубашка висела на нем неровными полосками, в руках он нес ящик. За пояс джинсов у него были заткнуты два пистолета. Крайне встревоженный, Бастер перебрался назад, а человек, в котором он узнал Джона Мерилла по прозвищу Туз, подошел прямо к микроавтобусу и поставил ящик на землю. Туз постучал в окно. — Дядя, заднюю дверь открой. Нас ждут великие дела. Бастер опустил стекло. — Убирайся отсюда, — пискнул он. — Убирайся, мерзавец. А то я полицию вызову. — Флаг тебе в руки, — хмыкнул Туз. Он вытащил из-за пояса пистолет. Бастер напрягся, а потом Туз протянул пистолет ему, ручкой вперед, и Бастер ошалело моргнул. — Бери давай, — нетерпеливо сказал Туз. — И открой заднюю дверь. Если ты не понимаешь, кто меня послал, то ты, выходит, еще тупее, чем кажешься. — Он протянул свободную руку и пощупал парик. — Какие у нас волосики. Просто красавчик. — Перестань, — сказал Бастер, но угроза и злоба исчезли из его голоса. Трое решительных крепких мужчин способны на многое, говорил мистер Гонт. Я тебе кое-кого пришлю. Но Туз?! Туз Мерилл?! Он же преступник! — Слушай, — начал Туз, — если ты хочешь переговорить с мистером Гонтом, то он все еще там. Но, как ты, наверное, мог заметить, — он провел рукой по длинным лохмотьям разодранной рубахи, — он сейчас несколько не в настроении. — Стало быть, это ты мне поможешь от них избавиться? — спросил Бастер. — Вот именно, — сказал Туз. — Мы весь город превратим в одно большое жаркое. — Он поднял ящик. — Хотя, как мы должны все это провернуть с одним ящиком взрывателей, мне не понятно. Он сказал, что ты знаешь. Бастер не смог сдержать улыбку. Он поднялся, прошел к задней дверце и открыл ее. — Кажется, знаю, — сказал он. — Залезайте, мистер Мерилл. Нам предстоит небольшая поездка. — Куда? — Для начала на городскую автобазу. — Бастер все еще улыбался. Глава двадцать первая 1 Преподобный Уильям Роуз, впервые вступивший на кафедру Объединенной баптистской Церкви Касл-Рока в мае 1983-го, был, без сомнения, чистейшей воды фанатиком. К сожалению, он также был полон непреходящего энтузиазма, порой бывал остроумен — своеобразно и даже жестоко — и имел поразительную популярность среди своей паствы. Его первая проповедь в качестве лидера касл-рокских баптистов стала символом приближающихся перемен. Она называлась: «Почему католики — исчадья ада». С тех пор эта мысль, чрезвычайно популярная среди его прихожан, пронизывала все его выступления. Католики, объяснял он, есть нечестивые, заблудшие создания, поклоняющиеся не Иисусу, а женщине, избранной, чтобы выносить Его во чреве своем. Стоит ли удивляться, что они склонны к греховному заблуждению и в других вещах? Он разъяснял своей пастве, что католики преуспели в искусстве пытки во времена инквизиции; что инквизиторы сжигали на кострах истинно верующих, и так продолжалось до конца девятнадцатого столетия, когда героические протестанты (баптисты в основном) положили конец этому непотребству; что за всю историю католической церкви сорок разных Пап состояли в порочной греховной связи со своими матерями, сестрами и даже незаконными дочерьми; что Ватикан был построен на золото, награбленное у протестантских мучеников и порабощенных наций. Эта невежественная болтовня, разумеется, не была новостью для католической церкви, которой уже сотни лет приходилось бороться с подобными ересями. Большинство современных священников пропустили бы подобные излияния мимо ушей или даже превратили бы их в невинную шутку. Но отец Джон Брайхем был не из тех, кто пропускает мимо ушей облыжные обвинения. Наоборот. Вздорный, кривоногий ирландец, Брайхем был из породы людей, напрочь лишенных юмора, и на дух не выносил дураков, тем более напыщенных дураков вроде преподобного Роуза. Он терпел резкие выпады Роуза почти год, прежде чем разразиться ответной речью со своей собственной кафедры. Его проповедь, напрямую и без всяких намеков, называлась: «Грехи преподобного Вилли». В ней баптистский священник характеризовался как «псалмолюбивый упертый осел, который считает, что Билли Грехэм ходит по воде, а Билли Сандей сидит по правую руку от Господа, Отца Всеблагого». В то же воскресенье преподобный Роуз и четверо его самых крепких и представительных дьяконов нанесли визит отцу Брайхему с тем, чтобы поставить его в известность, что они крайне обижены и возмущены злобной клеветой, высказанной им на проповеди. — И как тебе только хватает наглости обвинять меня, — ответил отец Брайхем, — после того как ты целое утро бубнил своей пастве, что я служу Вавилонской Блуднице. Густая краска залила обычно бледные щеки преподобного Роуза и распространилась на весь практически лысый череп. Он заявил, что о Вавилонской Блуднице он не сказал ни слова, хотя и упомянул пару раз Римскую Блудницу, и если католики принимают это на свой счет, то, стало быть, рыльце у них в пушку. Отец Брайхем сжал кулаки и спустился с крыльца. — Если ты собираешься обсудить этот вопрос прямо здесь, на дорожке, — сказал он, — тогда скажи своему маленькому гестапо, чтобы они отошли в сторонку, и мы с тобой поговорим. Преподобный Роуз, который был на три дюйма выше, но, наверное, фунтов на двадцать легче, с улыбкой отступил. — Я рук, хе-хе, пачкать не буду, — заявил он. Одним из дьяконов, сопровождавших преподобного Роуза, был Дон Хемфилл. Он был и выше, и тяжелее боевитого католического священника. — Я с тобой поговорю, если хочешь. Подмету всю дорожку твоим обвислым католическим задом. Двое других дьяконов, понимавших, что Дон вполне на такое способен, удержали его… но старт великой разборке был дан. До нынешнего октября эта война проходила почти подпольно: шутки на национальные темы и нехорошие разговоры среди прихожан двух церквей, школьные дразнилки детей и самое главное — риторские снаряды, запускавшиеся с амвона на амвон по воскресеньям, в дни мира и успокоения, в которые, по статистике, началось большинство войн в мировой истории. Естественно, случались и отдельные неприглядные инциденты вроде того, когда католики закидали тухлыми яйцами Танцевальный фестиваль баптистской молодежи в Пэриш-Холле, а баптисты побили камнями окна гостиной Брайхема, — но в основном это была все-таки война слов. Как и все войны, в ней были периоды обострения и затишья, но после того как «Дщери Изабеллы» объявили о предстоящей «Ночи в казино», злоба и ярость достигли точки кипения. А когда преподобный Роуз получил знаменитую открытку про «баптистских мышеедов», думать о том, чтобы предотвратить столкновение, было скорее всего уже поздно; чрезмерная грубость послания служила гарантом, что, когда разгорится драка, мало не покажется никому. Ситуация в любой момент грозила выйти из-под контроля. Костер был сложен и даже полит бензином. Нужна была только искра. Отец Брайхем фатально недооценил опасность. Он прекрасно понимал, что его противникам не понравится идея «Ночи в казино», но ему и в голову не приходило, что мысль об азартных играх, одобренных церковью, настолько взбесит баптистского проповедника. Он не знал, что отец Парохода Вилли был маньячным игроком, который в приступах игральной лихорадки забывал обо всем на свете, в том числе и о семье, и что в конце концов он застрелился в мужском туалете в каком-то дансинге после крупного проигрыша в кости. Впрочем, если уж говорить неприглядную правду, отец Брайхем все равно не отменил бы «Ночь в казино», даже если бы он это знал. Преподобный Роуз мобилизовал все силы. Баптисты начали с писем в редакцию касл-рокского «Зова» (большую часть этих писем, «Нет „Ночи в казино“», написала Ванда Хемфилл, жена Дона) и закончили плакатами КОСТИ — ОРУДИЕ ДЬЯВОЛА, которые они расклеили по всему городу. Бетси Виг, председательница оргкомитета «Ночи в казино» и Старший регент местного отделения «Дщерей Изабеллы», организовала массированную контратаку. За предыдущие три недели «Зов» распух до шестнадцати страниц, чтобы вместить скопившуюся переписку (хотя это по-прежнему были только пустые слова, без особых видимых результатов). По городу были расклеены новые гневные воззвания, почти сразу же сорванные. Редакционная статья — попытка урезонить обе стороны — была успешно проигнорирована. Некоторые участники откровенно развлекались, плескаясь в волнах этой бури в стакане. Но по мере приближения «часа X» Пароходу Вилли, как и отцу Брайхему, стало уже не до веселья. — Ненавижу это самоуверенное дерьмо! — завопил Брайхем, к удивлению Альберта Гендрона, когда тот принес ему знаменитое письмо СЛУШАЙ ТЫ, ЖИВОГЛОТ ВОНЮЧИЙ!, которое он нашел на двери своего кабинета. — И этот сын шлюхи еще обвиняет доброго баптиста в таких непотребствах! — выдал преподобный Роуз не менее удивленным Норману Харперу и Дону Хемфиллу. Это случилось в Колумбов день, после того как ему позвонил отец Брайхем и попытался зачитать письмо «про живоглота вонючего»; но преподобный Роуз (и совершенно справедливо, с точки зрения его дьяконов) бросил трубку. Норман Харпер, который был одного роста с Альбертом Гендроном и весил фунтов на двадцать больше, был обеспокоен визгливым, почти истерическим тоном Роуза, хотя и не подал виду. — Я знаю, что это значит, — пробурчал он. — Эта старая задница занервничал из-за записки, которую подбросили вам, Билл. Понял, наверное, что зашел уже слишком далеко, и решил, что если он скажет, будто кто-то из его дружков получил такое же грязное письмишко, то тем самым он отведет обвинения от себя. — Ну уж нет! — Роуз совсем уже распсиховался. — Из моей паствы никто не способен на такую низость. Никто! — На последнем слове его голос сорвался. Он судорожно сжимал кулаки. Норман и Дон многозначительно переглянулись. Они уже несколько раз обсуждали наедине подобные вспышки ярости преподобного Роуза, которые в последнее время становились все чаще и чаще. «Ночь в казино» приводила его в неистовство. И они уже начали опасаться, что у него случится нервный припадок еще до того, как дело разрешится. — Не бойся, — сказал Дон, пытаясь его успокоить. — Мы-то знаем правду. — Да! — завопил преподобный Роуз, глядя на своих соратников бешеным взглядом. Его губы тряслись. — Да, вы знаете… вы двое. И я, я знаю! А остальные?! Весь город?! Они это знают? Норман и Дон промолчали. — Надеюсь, кто-нибудь все-таки вздернет этого лживого идолопоклонника на ближайшем фонарном столбе! — завопил Уильям Роуз, потрясая кулаками в бессильной ярости. — На столбе! Я даже куплю билет на такое-то зрелище! В первый ряд! Никаких денег не пожалею!