Место: НАЧАЛО В НАШЕМ ДОМЕ, ЗАТЕМ В «ЮРИКА-ГРЭЙНДЖ» Еда: НАВАЛОМ! Музыка: «THE CASTLE ROCK ALL-STARS» Выпивка: НИЧЕГО С СОБОЙ НЕ ПРИНОСИТЕ! ПИВА И ВИНА БУДЕТ ВДОВОЛЬ! Внизу брат приписал от руки несколько строк. Хотя до шестидесятилетия Терри оставалось всего несколько месяцев, он писал теми же каракулями, что и в начальной школе. Учителя неизменно прикрепляли к его табелю об успеваемости записку для родителей: «Теренс ДОЛЖЕН поработать над почерком». Привет, Джейми! Пожалуйста, приезжай на вечеринку, ладно? Никакие оправдания не принимаются, потому что у тебя есть два месяца, чтобы уточнить свой график. Раз Конни прилетает с Гавайских островов, то ты точно можешь выбраться из Колорадо! Мы соскучились по тебе, маленький братишка! Я бросил приглашение в плетеную корзинку за кухонной дверью. Я называл ее корзинкой «На потом», потому что там скапливались письма, на которые я планировал ответить когда-нибудь… то есть никогда, как вы наверняка догадываетесь. Я сказал себе, что возвращаться в Харлоу у меня нет никакого желания, и это, наверное, было правдой, но родственные узы тоже никуда не делись. Прав был Брюс Спрингстин: нигде не чувствуешь себя так хорошо, как в кругу родных. Раз в неделю ко мне приходила убираться женщина по имени Дарлин (мне до сих пор стыдно, что я не делаю этого сам, как меня приучали с детства). Она была мрачной пожилой теткой, и я старался с ней не пересекаться. Но однажды я пришел домой после ее уборки и нашел на кухонном столе открытое приглашение, которое она выудила из корзины. Она никогда не делала ничего подобного прежде, и я воспринял это как знак. Тем же вечером я сел за компьютер и, вздохнув, отправил Терри электронное письмо из двух слов: «Я приеду». Уикенд на День труда удался на славу. Я отлично провел время и не мог поверить, что едва не отказался… или, того хуже, вообще не ответил, что наверняка окончательно разорвало бы наши и без того ослабевшие семейные связи. В Новой Англии было жарко, и посадка в аэропорту Портленда в пятницу днем сопровождалась непривычной болтанкой из-за переменчивого воздуха. Путь на север округа Касл занял много времени, но вовсе не потому, что на дороге было полно машин. Я разглядывал старые приметные места – фермы, каменные утесы, магазин «Брауни», теперь закрытый и темный, – и удивлялся. Как будто смотрел на свое детство, едва различимое сквозь исцарапанный, пыльный, помутневший от времени кусок оргстекла. В седьмом часу я добрался до нашего дома. Как оказалось, к нему добавилась пристройка, увеличившая его почти в два раза. На подъездной дорожке возле дома стояла красная «мазда» (явно взятая напрокат в аэропорту, как и мой «мицубиси-эклипс»), а на газоне рядом – грузовик «Мортон фьюэл». Грузовик был украшен гирляндами из гофрированной бумаги и цветами, словно для парада. Прислоненный к передним колесам большой транспарант гласил: «СЧЕТ: ТЕРРИ И АННАБЕЛЬ – 35, КАРА ЛИНН – 1! ПОБЕДИЛА ДРУЖБА!!! ВЫ ПРИШЛИ НА ПРАЗДНИК! ЗАХОДИТЕ!» Я припарковался, поднялся по ступенькам, занес руку, чтобы постучать, подумал: какого черта, я здесь вырос, – и просто вошел. На мгновение мне показалось, будто я перенесся во времени в те годы, когда мой возраст выражался одной цифрой. Вся семья собралась вокруг обеденного стола, совсем как в шестидесятых, все говорили одновременно, смеялись и шутливо переругивались, передавая свиные отбивные, картофельное пюре и блюдо под влажным кухонным полотенцем: кукуруза в початках, накрытая, чтобы не остыла, как всегда делала мама. Сначала я не узнал представительного седовласого мужчину в конце стола, равно как и не понял, что это за темноволосый красавец рядом с ним. Когда этот импозантный человек заметил меня и встал, его лицо озарилось улыбкой, и я понял, что это мой брат Кон. – Джейми! – закричал он и бросился мне навстречу, едва не опрокинув со стула Аннабель. Он заключил меня в медвежьи объятия и осыпал поцелуями. Я засмеялся и хлопнул его по спине. Затем подскочил Терри, обнял нас обоих, и мы неуклюже заскакали по полу, будто танцуя мицву. Я видел, что Кон плачет, и чувствовал, как у меня самого к глазам подступили слезы. – Хватит, парни! – сказал Терри, продолжавший подпрыгивать от радости. – Мы же все провалимся в подвал! Но мы остановились не сразу. Мне казалось, что так нужно. И это было правильно. Это было хорошо. Кон представил парня, который был лет на двадцать моложе его, как своего «хорошего друга с кафедры ботаники Гавайского университета». Я пожал ему руку, невольно подумав о том, потрудились ли они снять в «Касл-Рок инн» два отдельных номера. Вряд ли, в наше-то время и в нашем возрасте. Я не помню, когда впервые осознал, что Кон гей. Наверное, когда он учился в аспирантуре, а я еще играл «Land of 1000 Dances с Cumberlands» в Университете штата Мэн. Не сомневаюсь, что родители узнали об этом гораздо раньше. Они не придавали этому большого значения, и мы, соответственно, тоже. Дети больше учатся на примерах, нежели на словах, во всяком случае, так мне кажется. Я услышал от отца намек на сексуальную ориентацию его второго сына только один раз. В конце восьмидесятых. Должно быть, это произвело на меня большое впечатление, ведь я мало что помню о том периоде, поскольку постоянно был под кайфом и звонил домой крайне редко. Я просто хотел, чтобы отец знал, что я еще жив, но боялся, что он может услышать в моем голосе приближающийся конец, с неизбежностью которого я сам уже практически смирился. – Я молюсь за Конни каждый вечер, – сказал он тогда. – Этот чертов СПИД. Как будто они специально дают ему распространяться. Кон этого избежал и сейчас выглядел на редкость хорошо, но сомнений насчет его ориентации не оставалось никаких, особенно в присутствии друга с кафедры ботаники. У меня перед глазами промелькнула картинка: Кон и Ронни Пэкетт сидят плечом к плечу на диване в гостиной и пытаются спеть в унисон «The House of the Rising Sun»… Попытка, заведомо обреченная на провал. Кое-что из этого, должно быть, отразилось на моем лице, потому что Кон ухмыльнулся, вытирая глаза, и сказал: – Много воды утекло с тех пор, как мы спорили, чья очередь снимать белье и нести маме, верно? – Много, – согласился я и снова подумал о лягушке, у которой не хватает ума заметить, что вода в ее кастрюле-пруде становится все теплее. Дон – дочь Терри и Аннабель – подошла к нам с Карой Линн на руках. Глаза у малышки были того цвета, который мама называла «мортоновским голубым». – Привет, дядя Джейми. Вот твоя внучатая племянница. Ей завтра исполнится год, и в честь этого события у нее режется новый зубик. – Она просто прелесть. А можно подержать? Дон застенчиво улыбнулась незнакомцу, которого в последний раз видела, когда была совсем крошкой. – Попробуй, правда, она обычно поднимает дикий крик, если не знает человека. Я взял девочку, готовый при первом же вопле сразу вернуть ее обратно. Но она не заплакала. Кара Линн посмотрела на меня, протянула ручку и ущипнула за нос. А потом засмеялась. Все родственники одобрительно ахнули и зааплодировали. Малышка изумленно огляделась, потом снова посмотрела на меня – я готов был поклясться, что глаза у нее мамины. И снова засмеялась. В самом торжестве на следующий день участвовал тот же состав, но прибавились второстепенные персонажи. Одних я узнал сразу, другие казались смутно знакомыми, и я сообразил, что это дети тех, кто когда-то работал на моего отца. Теперь они трудились в компании Терри, чья империя выросла. Помимо нефтяного бизнеса он владел сетью мини-маркетов «Мортон фаст-шопс» по всей Новой Англии. Плохой почерк не помешал ему преуспеть. Персонал службы питания из Касл-Рока хлопотал у четырех грилей, раздавая гамбургеры и хот-доги с умопомрачительным набором салатов и десертов. Пиво лилось рекой из стальных бочонков, а вино – из деревянных. Пока я на заднем дворе перекусывал калорийной бомбой, заряженной беконом, один из подвыпивших продавцов Терри – веселый и разговорчивый – поведал мне, что Терри также владеет аквапарком во Фрайбурге и гоночным треком в Литлтоне, штат Нью-Гэмпшир. – Этот трек не приносит ни цента дохода, – сообщил продавец, – но вы же знаете Терри – он всегда любил гонки и машины. Я вспомнил, как они с отцом трудились в гараже над перевоплощениями «Дорожной ракеты», оба в заляпанных маслом футболках и обвисших сзади комбинезонах, и вдруг осознал, что мой брат-тихоня вовсе не беден. Возможно, даже богат. Каждый раз, когда Дон с Карой Линн оказывались рядом, малышка тянулась ко мне. Кончилось тем, что она не слезала с моих рук большую часть дня, пока наконец не заснула у меня на плече. Увидев это, ее отец освободил меня от бремени. – Я потрясен, – сказал он, укладывая малютку на одеяло в тени большого дерева на заднем дворе. – Ей никто никогда так не нравился. – Я польщен, – признался я и поцеловал раскрасневшуюся детскую щечку. Было много воспоминаний о старых добрых временах – потрясающе интересных для очевидцев и невероятно скучных для всех остальных. Я не пил ни пива, ни вина, поэтому, когда настало время перебраться в «Юрика-грэйндж» – в четырех милях от дома, – меня назначили одним из водителей. Коробка передач в огромном пикапе, принадлежавшем нефтяной компании, была механической, а последние лет тридцать я ездил только с автоматической. Я не сразу разобрался в переключении скоростей, и мои подвыпившие пассажиры, а их было больше десятка, включая семерых в кузове, заходились от смеха всякий раз, когда я дергал за рычаг, и машина дергалась в ответ. Чудо, что при этом никто не вывалился. Персонал, отвечавший за питание, прибыл в «Юрика-грэйндж» раньше нас, и вдоль стен такой знакомой танцплощадки уже расположились накрытые столы. Я стоял, разглядывая зал, пока Кон не сжал мое плечо. – Нахлынули воспоминания, братишка? Мне вспомнилось, как я вышел на сцену в первый раз, до смерти перепуганный и мокрый от пота, волны которого исторгали мои подмышки. И как потом мама с папой танцевали под наше исполнение «Who’ll Stop the Rain?». – Даже не можешь себе представить, – ответил я. – Думаю, могу, – возразил он и обнял меня. И снова повторил, уже шепотом на ухо: – Думаю, что могу. Днем в праздновании участвовало человек семьдесят, а к семи вечера в «Юрика-грэйндж» народу собралось в два раза больше. Вот где точно пригодились бы чудо-кондиционеры Чарли Джейкобса: потолочные вентиляторы явно не справлялись. Я взял порцию десерта, который по-прежнему являлся фирменным блюдом Харлоу – лаймового желе с кусочками консервированных фруктов, – и вышел на улицу. Свернул за угол здания, отправляя десерт в рот пластмассовой ложечкой, – и увидел пожарную лестницу, под которой впервые поцеловал Астрид Содерберг. Я вспомнил, как мех куртки обрамлял идеальный овал ее лица. Вспомнил вкус ее клубничной помады. «Тебе понравилось?» – спросил я, и она ответила: «Повтори, тогда скажу». – Эй, мелкий, – послышался голос сзади, и от неожиданности я вздрогнул. – Хочешь поиграть сегодня вечером? Сначала я его не узнал. Долговязый длинноволосый подросток, который завербовал меня играть на ритм-гитаре в «Chrome Roses», превратился в толстяка с нависавшим над туго затянутым ремнем животом, с лысиной на макушке и сединой на висках. Я смотрел на него, застыв на месте, позабыв про тающее в бумажном стаканчике желе. – Норм? Норм Ирвинг? Он широко ухмыльнулся, продемонстрировав золотые зубы в глубине рта. Я бросил желе и обнял его. Он рассмеялся и обнял меня в ответ. Мы сказали друг другу, что отлично выглядим. Сказали, что очень давно не виделись. И, конечно, вспомнили старые времена. Норм сообщил, что Хэтти Гриэр забеременела от него и он на ней женился. Брак просуществовал всего несколько лет, а когда страсти послеразводного периода улеглись, они решили не вспоминать прошлое и остаться друзьями. Их дочери Дениз скоро исполнялось сорок лет, и у нее был свой салон-парикмахерская в Вестбруке. – Долгов нет, все кредиты погашены. От второго брака у меня два сына, но, между нами, Дини – моя любимица. У Хэтти от второго брака один ребенок. – Он наклонился ближе и мрачно усмехнулся. – Постоянно попадает за решетку. На этого отморозка даже жаль динамита, чтобы отправить его в ад. – А как насчет Кенни и Пола? Кенни Лофлин, наш бас-гитарист, также женился на своей подруге времен «Chrome Roses», и они до сих пор были вместе. – У него свое страховое агентство в Льюистоне. Дела идут отлично. Он здесь сегодня вечером. Ты его еще не видел? – Нет. – Хотя не исключено, что я его просто не узнал. А может, он не узнал меня. – А Пол Бушард… – Норм покачал головой. – Он занимался скалолазанием в Акадии и сорвался. Прожил два дня, а потом умер. В девяностом году. Наверное, к лучшему. Врачи говорили, если бы остался жить, был бы парализован от шеи вниз. Тетраплегия. На мгновение я представил, каким был бы наш старый барабанщик, если бы выжил. Лежал бы в постели с аппаратом для вентиляции легких и смотрел пастора Дэнни по телевизору. Я прогнал эту мысль. – А что с Астрид? Ты знаешь, где она? – Где-то на юге. Кастин? Рокленд? – Он покачал головой. – Не помню. Я знаю, что она бросила колледж, чтобы выйти замуж, и родители были вне себя. А потом еще больше обозлились, когда она развелась. Мне кажется, у нее небольшой ресторанчик – из тех, что специализируются на омарах, – но точно не скажу. А у вас все было круто, верно? – Да, – подтвердил я, – круче не бывает. Он кивнул: – Первая любовь. С ней ничто не сравнится. Не уверен, что хотел бы увидеть ее сейчас, потому что тогда она была потрясной красоткой. Настоящей секс-бомбой. Верно? – Да, – согласился я, думая о полуразрушенном сарае на «Крыше неба». И железной мачте. Как она светилась красным, когда в нее ударила молния. – Да, именно так. Мы немного помолчали, а потом он хлопнул меня по плечу: – Ну, что скажешь? Сыграешь с нами? Лучше соглашайся, потому что без тебя у нас ни хрена не выйдет. – Ты в группе? «The Castle Rock All-Stars»? И Кенни тоже? – Само собой. Сейчас мы уже выступаем редко, не то что в былые времена, но от такого отказаться не могли. – Так это мой брат Терри все придумал? – Он, возможно, и предполагал, что ты сыграешь пару вещей, но нет. Он просто хотел группу из тех времен, а мы с Кенни – единственные, кто еще жив, еще отирается в этой богом забытой глухомани и еще играет. Наш ритм-гитарист – плотник из Лисбон-Фоллз, в прошлую среду он упал с крыши и сломал обе ноги.