— У меня есть вопрос поинтереснее, — сказал Роули, глядя на Тэда. Он уже взял себя в руки, но все равно было заметно, как он потрясен. — Куда они полетели? Ты ведь знаешь, да, Тэд? — Да, конечно, — пробормотал Тэд, открывая дверцу «фольксвагена». — Мне пора ехать, Роули… Правда, пора. Не знаю, как тебя благодарить. — Будь осторожен, Тадеус. Очень осторожен. Никто не может повелевать посланниками с того света. Даже если и может, то очень недолго. И за это всегда надо платить. — Я постараюсь. Рычаг коробки передач заартачился, но все-таки сдался и переключил механизм. Тэд задержался еще на пару секунд — только чтобы надеть темные очки и бейсболку, — потом поднял руку, прощаясь с Роули, и тронулся с места. Выруливая на шоссе, он увидел, как Роули бредет, еле переставляя ноги, к телефону-автомату, и подумал: Теперь мне НЕЛЬЗЯ подпускать к себе Старка. Потому что теперь у меня есть секрет. Даже если я не могу повелевать психопомпами, но сейчас, пусть ненадолго, они принадлежат мне — или я принадлежу им. Как бы там ни было, он не должен об этом узнать. Он переключился на вторую передачу, и старенький «фольксваген-жук» Роули Делессепса задребезжал и затрясся, уносясь в неизведанные просторы скоростей больше тридцати пяти миль в час. Глава 23 Два звонка шерифу Пэнгборну 1 Первый из двух звонков, вернувших Алана Пэнгборна в гущу событий, раздался сразу после трех часов, когда Тэд заливал три кварты моторного масла «сапфир» в мучимый жаждой «фольксваген» Роули на автозаправке в Огасте. Сам Алан как раз собирался сходить выпить чашечку кофе в «Завтраке у Нэн». Шейла Бригем высунулась из диспетчерской и крикнула: — Алан! Междугородный звонок за твой счет. Ты знаешь Хью Притчарда? Алан резко развернулся. — Да! Принимай звонок! Он бегом бросился в кабинет, схватил трубку и услышал, как Шейла подтверждает оплату. — Доктор Притчард? Доктор Притчард, вы слушаете? — Слушаю, да. — Связь была очень хорошей, однако Алан все равно на мгновение усомнился — судя по голосу, этому человеку никак не могло быть семьдесят лет. Может быть, сорок. Но уж никак не семьдесят. — Вы — доктор Притчард, который работал в Бергенфилде, штат Нью-Джерси? — В Бергенфилде, Тенафлае, Хакенсаке, Энглвуде, Инглвуде… черт, я врачевал головы аж до самого Патерсона. А вы — шериф Пэнгборн, который пытался со мной связаться? Мы с женой были у черта на рогах, в прямом смысле слова. На Бугре дьявола. Вот только вернулись. Теперь у меня все болит. — Да, прошу прощения. Спасибо, что перезвонили, доктор. Голос у вас моложе, чем я ожидал. — Хорошо, если так, — сказал Притчард. — Но вы просто меня не видели. Выгляжу я неважнецки. Крокодил прямоходящий. Чем я могу вам помочь? Алан давно все обдумал и решил подойти к разговору очень аккуратно. Он прижал трубку к уху плечом, откинулся на спинку кресла, и на стене вновь начался парад теневых зверюшек. — Я расследую дело об убийстве в округе Касл, штат Мэн. Жертвой стал местный житель по имени Гомер Гамиш. Возможно, имеется свидетель убийства, но в данном случае ситуация весьма деликатная, доктор Притчард. И на то есть две причины. Во-первых, этот вероятный свидетель — человек известный. Во-вторых, у него проявляются симптомы, которые вам тоже известны. Вы оперировали этого человека двадцать восемь лет назад. У него была опухоль головного мозга. Боюсь, если опухоль снова растет, его свидетельские показания будут не слишком надеж… — Тадеус Бомонт, — перебил его Притчард. — И какие бы у него ни проявлялись симптомы, я очень сомневаюсь, что это рецидив старой опухоли. — Как вы поняли, что это Бомонт? — Я же спас ему жизнь в тысяча девятьсот шестидесятом, — сказал Притчард и добавил с бессознательным апломбом: — Если бы не я, он бы не написал ни единой книги, потому что не дожил бы и до двенадцати лет. Я следил за его карьерой с тех самых пор, как он едва не получил Национальную книжную премию за его первый роман. Там на обложке была фотография, и я сразу понял, что это он. Глаза необычные. Я бы назвал их мечтательными, не от мира сего. И конечно, я знаю, что он живет в Мэне. Прочел недавно в статье в «Пипл». Как раз перед тем, как мы с женой поехали отдыхать. Он на мгновение умолк, а потом сказал одну вещь, которая буквально ошеломляла, причем сказал так небрежно, что Алан в первый миг не нашелся, что на это ответить. — Вы говорите, что он мог оказаться свидетелем убийства. Вы уверены, что он у вас не выступает главным подозреваемым? — Ну… я… — Я спросил лишь потому, — продолжал Притчард, — что люди с опухолью головного мозга часто ведут себя странно. Причем странность их действий, похоже, прямо пропорциональна уровню интеллекта. Но дело в том, что у мальчика не было опухоли — по крайней мере в общепринятом понимании данного термина. Это был необычный случай. Весьма необычный. С тех пор, а именно с тысяча девятьсот шестидесятого года, я читал лишь о трех подобных случаях — два из них произошли, когда я уже вышел на пенсию. Он прошел стандартное неврологическое обследование? — Да. — И?.. — Оно не выявило никаких патологий. — Меня это не удивляет. — Притчард снова умолк на мгновение, а потом сказал: — Вы со мной не совсем откровенны, молодой человек. Я не прав? Алан прекратил свой парад теневых зверюшек и выпрямился в кресле. — Да, наверное. Но мне просто необходимо узнать, что вы имели в виду, когда говорили, что у Тэда Бомонта не было опухоли головного мозга «в общепринятом понимании данного термина». Я знаю, что существует врачебная тайна, и не знаю, считаете ли вы возможным доверять человеку, с которым говорите в первый раз в жизни — и тем более по телефону. Но я надеюсь, вы мне поверите, когда я скажу, что здесь я на стороне Тэда, и я уверен, он был бы не против того, чтобы вы мне рассказали все, что мне надо знать. Однако я не могу тратить время на то, чтобы звонить ему и просить, чтобы он позвонил вам и дал разрешение, доктор… Мне нужно знать прямо сейчас. Алан с удивлением понял, что это правда — по крайней мере ему так казалось. У него начался странный мандраж, как это бывает, когда ты чувствуешь, что что-то происходит. Что-то, о чем он пока не знает… но вот-вот узнает. — Не вижу ничего страшного в том, чтобы рассказать вам об этом случае, — спокойно проговорил Притчард. — Я и сам не раз думал, что надо бы связаться с Бомонтом. Хотя бы только затем, чтобы рассказать ему, что случилось в больнице сразу после его операции. Мне казалось, ему это будет небезынтересно. — И что это было? — До этого мы еще доберемся, уж будьте уверены. Я не проинформировал его родителей о том, что обнаружилось во время операции, потому что это было неважно — по крайней мере в практическом смысле, — и мне не хотелось иметь с ними никаких дел. Особенно с его отцом. Этому человеку надо было родиться в пещере и посвятить жизнь охоте на мамонтов. Я решил сказать им то, что они хотели услышать, и как можно скорее с ними распрощаться. А потом само время, конечно, сыграло роль. Столько всего происходит, пациенты теряются из виду. Я думал ему написать, когда Хельга показала мне его первую книгу. И с тех пор думал об этом не раз, но боялся, что он не поверит… или ему это будет неинтересно… или он решит, что я ненормальный. Я не знаком ни с кем из знаменитостей, но мне их жалко. Мне кажется, жизнь у них беспорядочная, напряженная, полная страха. И спящего пса лишний раз лучше не трогать. А тут такой удар. Как сказали бы мои внуки, полный абзац. — А что было с Тэдом? Что привело его к вам? — Сумеречные помрачения сознания. Головные боли. Фантомные звуки. И наконец… — Фантомные звуки? — Да. Но давайте я буду рассказывать по порядку, шериф. Как сам сочту нужным. — В голосе Притчарда вновь послышались нотки бессознательного апломба. — Хорошо. — И наконец — судорожный припадок. Причиной тому было новообразование в префронтальной коре головного мозга. Мы провели операцию, полагая, что это опухоль. Но оказалось, что это близнец Тэда Бомонта. — Что?! — Да, именно. — Притчард произнес это так, словно искреннее потрясение в голосе Алана доставило ему несказанное удовольствие. — Случай не такой уж и редкий — близнецы часто поглощают один другого в утробе матери, и иногда это внутриутробное поглощение бывает неполным. Но расположение было весьма необычным, равно как и резкий скачок роста чужеродной ткани. Подобная ткань почти всегда остается инертной. Возможно, в случае с Тэдом причиной стало раннее начало полового созревания. — Подождите, — сказал Алан. — Подождите минутку. — В книгах ему попадалась фраза «Мысли вихрем неслись в голове», но сейчас он впервые в жизни испытал что-то подобное на себе. — Вы хотите сказать, что у Тэда был близнец, но он… он как-то его… он как-то сожрал своего брата? — Или сестру, — отозвался Притчард. — Но я полагаю, это был брат. Поглощения у двуяйцевых близнецов случаются крайне редко. Это мнение основано только на статистических данных, это еще не доказанный факт, но я твердо в том убежден. Поглощения происходят, как правило, у однояйцевых близнецов, а поскольку однояйцевые близнецы всегда одного пола, то ответ на ваш вопрос будет «да». Я полагаю, что зародыш Тэд Бомонт сожрал своего брата-близнеца в материнской утробе. — Господи, — тихо выдохнул Алан. Он в жизни не слышал ничего более жуткого и чужеродного. — Вы это сказали с таким отвращением, — весело проговорил Притчард, — но тут нет ничего отвратительного, если рассматривать данный случай в надлежащем контексте. Мы говорим не о Каине, поднявшем руку на брата Авеля. Это было не убийство; просто какой-то биологический императив, природы которого мы еще не понимаем. Возможно, некий искаженный сигнал, вызванный сбоем в эндокринной системе матери. Мы говорим даже не о зародышах, если быть точным; на момент поглощения в утробе миссис Бомонт находились лишь два сгустка тканей, вероятно, еще не имевшие никаких человеческих черт. Две живые амфибии, если угодно. И одна из них — та, что крупнее и сильнее — просто вскарабкалась на другую, бывшую послабее, обхватила ее целиком и… вобрала в себя. — Прямо мир насекомых, — пробормотал Алан. — Вы думаете? Да, наверное, что-то такое есть. В любом случае поглощение было неполным. Некая малая часть поглощенного близнеца все-таки сохранилась. Эта чужеродная материя — не знаю, как еще ее можно назвать — вросла в ткань, из которой сформировался мозг Тадеуса Бомонта. И по какой-то причине активизировалась незадолго до того, как мальчику исполнилось одиннадцать. Она начала расти. Но в гостинице не было свободных мест. Стало быть, ее следовало удалить, как бородавку. Что мы и сделали, причем очень успешно. — Как бородавку, — зачарованно повторил Алан. В голове вертелись самые разные мысли. Темные мысли — такие же темные, как летучие мыши на колокольне в заброшенной церкви. И лишь одна была связной и ясной: В нем два человека, и ВСЕГДА было два человека. Наверное, так и бывает с теми, кто зарабатывает на жизнь, создавая вымышленные истории. В каждом из них живут два человека. Один существует в нормальном мире… а другой создает свои собственные миры. Их всегда двое. Как минимум двое. — Я бы и так не забыл столь необычного пациента, — продолжал Притчард, — но случилось еще кое-что, как раз перед тем, как мальчик очнулся после наркоза. Это было, наверное, еще более необычно. Я до сих пор поражаюсь. — И что это было? — Перед каждым приступом головной боли мальчик Бомонт слышал птиц, — сказал Притчард. — Само по себе это вполне обычное явление, характерное для случаев опухоли головного мозга и эпилепсии. Предшествующий синдром, так называемый сенсорный предвестник. Но сразу после операции произошел странный случай с настоящими птицами. Бергенфилдская окружная больница, по сути, была атакована воробьями. — То есть как? — Звучит нелепо, да? — Судя по голосу, Притчард был ужасно доволен собой. — Я никогда никому не рассказывал, но именно так все и было, о чем сохранились документальные свидетельства. Об этом даже писали в газете, на первой странице бергенфилдского «Курьера» была статья с фотографией. Двадцать восьмого октября тысяча девятьсот шестидесятого года в два часа дня огромная стая воробьев влетела в западное крыло окружной больницы. Там тогда располагалось отделение реанимации, и, понятно, туда же после операции отвезли мальчика Бомонта. Разбилось множество окон, и из здания потом вымели целую гору мертвых воробьев, больше трехсот штук. В той статье было еще интервью с орнитологом. Он говорил, что западное крыло окружной больницы состоит почти сплошь из стекла, и, возможно, птиц привлек яркий свет солнца, отраженный в стекле. — Так не бывает, — сказал Алан. — Птицы летят на стекло, только когда они его не видят. — Насколько я помню, то же самое сказал журналист, бравший интервью, и орнитолог ответил, что в стаях птиц проявляется стадный инстинкт. Нечто вроде групповой телепатии, объединяющей разумы отдельных особей — если можно сказать, что птицы вообще разумны, — в единый коллективный разум. Как у муравьев-фуражиров. Он говорил, что если один воробей из стаи решил лететь на стекло, все остальные, возможно, просто последовали за ним. Меня уже не было в здании, когда это случилось. Я закончил с Бомонтом, убедился, что ПЖВ стабильны… — ПЖВ? — Показатели жизненно важных функций, шериф. Потом я поехал играть в гольф. Но я знаю, что эти птицы изрядно перепугали всех, кто был тогда в западном крыле. Двоих человек ранило осколками стекла. Я, в общем, мог бы принять объяснения орнитолога, но этот случай никак не шел у меня из головы… потому что я знал о сенсорных предвестниках юного Бомонта. Это были не просто птицы, а совершенно определенные птицы, а именно — воробьи. — Воробьи снова летают, — пробормотал Алан в ужасе и растерянности. — Что вы сказали, шериф? — Нет, ничего. Продолжайте. — На следующий день я расспросил его об этих симптомах. Иногда после операции, устраняющей причину болезни, у пациентов случается локализованная амнезия относительно сенсорных предшественников. Но не в данном случае. Бомонт прекрасно все помнил. Он не только слышал, но и видел птиц. Птицы повсюду, как он говорил. На крышах домов, на лужайках, на улицах Риджуэя, района Бергенфилда, где он тогда жил. Я настолько заинтересовался, что даже проверил его медицинскую карту и сравнил записи с отчетом об инциденте. Стая воробьев атаковала больницу примерно в два ноль пять. Мальчик очнулся в два десять. Может, чуть раньше. — Помолчав, Притчард добавил: — Собственно, одна из сестер реанимационного отделения говорила, что, как ей кажется, мальчика разбудил звон бьющегося стекла.