(Дэнни…) (Дэнн-ни-и-и…) Темнота и пустые коридоры. Он бродил по этим темным коридорам, которые очень напоминали те, что протянулись по всему отелю, но в чем-то все же отличались от них. Покрытые шелком стены уходили высоко вверх, и, даже вытянув шею, Дэнни не видел потолок. Он терялся во мраке. Все двери были заперты и тоже тянулись куда-то ввысь. А под глазками (которые в этих огромных дверях больше походили на оптические прицелы) вместо номеров комнат были привинчены миниатюрные черепа и кости. И откуда-то его звал Тони. (Дэнн-ни-и-и…) Были еще грохочущие стуки, уже хорошо знакомые, и далекие хриплые крики. Он различал не все слова, но к этому времени уже знал их почти наизусть. Он слышал их раньше, во снах и наяву. Он остановился, маленький мальчик, меньше трех лет назад научившийся ходить на горшок, и постарался определить, где он находится, куда он мог попасть. Ему было страшно, но подобный страх стал привычным. С таким страхом он справлялся. Он ведь испытывал его каждый день на протяжении двух месяцев, от легкой тревоги до панического, безумного ужаса. С таким страхом, как сейчас, он мог смириться. Но ему хотелось узнать, зачем пришел Тони, почему он звал его в этом коридоре, который не относился ни к реальности, ни к миру грез, где Тони прежде показывал ему разные вещи. Почему, где… – Дэнни. В дальнем конце бесконечного коридора стояла темная фигурка, такая же крошечная, как сам Дэнни. Тони. – Где я? – негромко спросил он. – Ты спишь, – ответил Тони. – Спишь в комнате своих мамы с папой. В голосе Тони звучала печаль. – Дэнни, – продолжал он. – Твоя мама будет очень сильно поранена. Возможно, даже убита. И мистер Холлоран тоже. – Нет! Его восклицание прозвучало горестно, но тоже словно издалека, как будто странное полусонное окружение поглощало часть испуга. Тем не менее ему в голову пришли образы смерти в разных ее проявлениях: лягушка, раздавленная колесом машины на шоссе, как отвратительная почтовая марка на сером конверте; разбитые папины часы, валяющиеся поверх мусора в корзине перед тем, как отправиться на свалку; мертвая сойка рядом с телеграфным столбом; застывшие объедки, которые мама соскребала с тарелок в темную пасть бака для пищевых отходов. Но нельзя было приравнять эти простые символы к той сложной роли, которую играла в реальной жизни мама; она полностью соответствовала его детскому представлению о вечности. Она уже была, когда его самого еще не было. И она будет, когда его не станет. Он мог принять возможность собственной смерти, он понял это, когда побывал в номере 217. Но не ее. Не папиной. Никогда. И он начал бороться, и темнота коридора поплыла. Фигурка Тони совсем побледнела, стала едва различимой. – Не надо! – закричал Тони. – Не делай этого, Дэнни! – Но она не умрет! Она не может умереть! – Тогда ты должен помочь ей. Дэнни… ты сейчас в самой глубине своего сознания. В том его месте, где нахожусь я. Ведь я – часть тебя самого, Дэнни. – Нет, ты – Тони. Ты не можешь быть мной. Я хочу к своей маме… Мне нужна моя мамочка… – Это не я привел тебя сюда, Дэнни. Ты пришел сам. Потому что ты знаешь. – Нет, я… – Ты всегда знал. – Тони начал подходить ближе. Впервые за все это время Тони начал приближаться к нему. – Мы сейчас находимся в самой потаенной глубине твоего существа, куда не проникает ничто другое. И какое-то время мы будем здесь одни, Дэнни. Это как «Оверлук», в который никто никогда не сможет попасть. Никакие часы здесь не идут. Ни одни ключи к ним не подходят, и их невозможно завести. Двери номеров никогда не открывались, и в них никто никогда не жил. Но и ты не можешь задерживаться здесь, потому что оно уже идет за тобой. – Оно… – в страхе прошептал Дэнни, и как только он произнес это слово, грохочущие звуки сразу стали громче и ближе. Его ужас, еще мгновение назад не до конца им осознанный и потому терпимый, превратился во что-то гораздо более реальное. Теперь он мог различить слова. Хриплые и наглые, произнесенные грубой подделкой под голос отца, но только это был не папа. Он знал это теперь. Знал наверняка. (Ты пришел сам. Потому что ты знаешь.) – О, Тони, это же не может быть мой папа, правда? – закричал Дэнни. – Неужели это мой папа идет за мной? Тони не отвечал. Но Дэнни уже не нуждался в ответе. Он все понял. Долгие годы здесь продолжался один нескончаемый кошмарный бал-маскарад. И постепенно он порождал таинственную силу, которая все разрасталась, как в тишине банковских сейфов растут проценты на вложенный капитал. Сила, присутствие, явление – называй как угодно, это всего лишь слова, не имевшие никакого значения. Маски были разными, однако сущность не менялась. И теперь оно шло за ним. Оно пряталось за лицом его папы, оно имитировало папин голос, оно носило папину одежду. Но это был не его папа. Это был не его папа. – Я должен им помочь! – воскликнул он. А Тони вдруг встал прямо перед ним, и смотреть на него было равносильно тому, чтобы видеть в магическом зеркале самого себя через десять лет. Широко посаженные темные глаза, жесткая линия подбородка, красивые губы. Волосы светлые и легкие, как у мамы, но черты лица все равно несли на себе отцовский отпечаток, словно Тони – словно Дэниел Энтони Торранс, каким он станет однажды, – являл собой промежуточное звено между отцом и сыном, призрачную амальгаму обоих. – Ты должен попытаться помочь, – сказал Тони, – но только твой отец… Он теперь союзник отеля, Дэнни. Здесь он хотел бы остаться навсегда. Но отель хочет завладеть и тобой тоже, потому что алчность его не знает пределов. Тони прошел мимо и скрылся в тени. – Подожди! – крикнул Дэнни. – Что я могу?.. – Он уже близко, – ответил Тони, продолжая отдаляться. – Тебе нужно бежать… спрятаться… укрыться от него. Держаться от него подальше. – Я так не могу, Тони! – Но ведь ты уже начал, – возразил Тони. – А потом ты вспомнишь то, о чем забыл твой отец. И он исчез. А совсем рядом раздался голос отца, холодный и вкрадчивый: – Дэнни? Выходи ко мне, док. Я тебя немного отшлепаю, и всего-то делов. Веди себя как мужчина, и скоро все закончится. Она не нужна нам, док. Только я и ты, верно? Когда… легкое наказание… будет позади, останемся только мы с тобой. Дэнни побежал. А тварь позади него показала свою истинную сущность. – Ну-ка иди сюда, ты, маленький говнюк! Иди немедленно! Опрометью по длинному коридору, задыхаясь и хватая ртом воздух. Потом за угол. Вверх по лестнице. И пока он бежал, стены, казавшиеся такими бесконечно высокими, приобрели нормальные размеры; ковровая дорожка, стлавшаяся под ноги чем-то неопределенным, вернула себе знакомый сине-черный узор из затейливо переплетенных линий; на комнатах вновь четко обозначились номера, и в каждой из них шла одна и та же беспредельная вечеринка, на которую собрались десятки поколений гостей отеля. Воздух словно мерцал, удары молотка в стены отдавались тысячекратным эхом. Казалось, что Дэнни прорвал тонкую оболочку сна, как новорожденный плаценту, и упал. * * * на ковер перед президентским люксом четвертого этажа, а рядом с ним окровавленной грудой лежали друг на друге тела двух мужчин в костюмах и узких галстуках. Когда-то они погибли от пуль, однако теперь зашевелились и начали подниматься на ноги. Он уже набрал в легкие воздух, чтобы закричать, но сдержался. (!!ВЫ НЕ НАСТОЯЩИЕ!! ВАС НЕ СУЩЕСТВУЕТ!!) Они поблекли у него на глазах, как старые фотографии, и исчезли. Но прямо под ним продолжали раздаваться удары молотка в стены, проникавшие через шахту лифта и лестничный колодец. Сила, владевшая «Оверлуком», в облике его отца бродила пока по второму этажу. Позади него с легким скрипом открылась дверь. Полуразложившаяся женщина в сгнившем шелковом халате выскочила наружу, размахивая желтыми скелетообразными руками, в пальцы которых вросли потускневшие кольца. Тяжелые крупные осы лениво ползали по ее лицу. – Заходи ко мне, – прошептала она, ухмыляясь черными губами. – Заходи, и мы будем та-а-анцевать с тобой бешеное та-а-анго… – Тебя нет! – прошипел в ответ он. – Ты не настоящая! Она в испуге попятилась от него и, пытаясь скрыться в своей комнате, растворилась в воздухе. – Где же ты? – прокричало оно, пока лишь в его голове. Он слышал, как та нежить, что прикрывалась лицом папы, шаркает по коридору второго этажа… и вдруг донесся еще один звук. Тонкое завывание приближающегося мотора. У Дэнни от волнения перехватило дыхание. Еще одно ложное обличье отеля? Еще одна иллюзия? Или же это Дик? Ему хотелось – отчаянно хотелось, – чтобы это оказался Дик, но он не осмеливался рисковать. Он добрался до конца главного коридора и свернул в одно из ответвлений, шурша ногами по ворсу ковра. Запертые двери мрачно смотрели на него, в точности как во снах и в видениях, но только сейчас все было предельно реально, и речь шла о жизни и смерти. Он повернул направо и замер на месте с тяжело бьющимся в груди сердцем. Теплые волны обдавали его лодыжки. Их излучали решетки отопления. Очевидно, у папы по расписанию сегодня прогревалось западное крыло и… (Ты вспомнишь то, о чем забыл твой отец.) Что же это? Ему казалось, что он уже почти знает ответ на вопрос. Нечто, что могло спасти его и маму? Но Тони сказал, что спасение целиком зависело от него самого. О чем же речь? Он уселся на корточки, прижавшись спиной к стене и стараясь сосредоточенно все обдумать. А это оказалось нелегко… отель не оставлял попыток проникнуть к нему в голову… рисуя перед его мысленным взором образ той темной фигуры, которая размахивала молотком, долбила им в стены… вышибая облачка штукатурки. – Помоги мне, – пробормотал он. – Тони, помоги мне. И внезапно он понял, что в отеле вновь воцарилась мертвая тишина. Звука мотора больше не было слышно. (вероятно, ему померещилось) Умолкло и праздничное веселье, и остался лишь ветер – вечно завывающий и стонущий ветер. Неожиданно ожил лифт. Он двигался вверх.