– Нет. Что? – Залягу на дно. На некоторое время. Можешь ты понять эту брень-хрень? – Конечно. – Молодец. Не говори мне, я, твою мать, скажу тебе. Буду просто следить. Следить за большим человеком. Потом… Малыш замолчал, задумавшись, навис над оранжевым рулем. – Что потом? – осторожно спросил Мусорный Бак. – Потом прикончу его. Отправлю в ящик. Пусть пасется на «Кадиллаковом ранчо»[145]. Ты мне веришь? – Да, конечно. – Я займу его место, – уверенно продолжал Малыш. – Возьму власть, а его оставлю на «Кадиллаковом ранчо». Держись меня, Мусорный Бак, или как там ты себя называешь. Мы не будем есть свинину и бобы. Мы съедим столько курятины, сколько еще никто не ел. «Дьюс»-купе мчался по автостраде, нарисованные языки пламени вырывались из выхлопной трубы. Мусорный Бак сидел на пассажирском сиденье, с банкой теплого пива на коленях и тревогой в душе. Утром пятого августа, перед самым рассветом, Мусорный Бак вошел в Сиболу, известную также как Вегас. Где-то на последних пяти милях он потерял один кед, и когда шагал по съезду с автострады, его шаги напоминали шлеп-БАМ, шлеп-БАМ, шлеп-БАМ. Или удары об асфальт спущенной покрышки. Он едва держался на ногах, но испытывал легкое удивление, проходя мимо огромного количества застывших автомобилей. Хватало и мертвецов, причем практически всех успели отведать стервятники. Он пришел. Он в Сиболе. Ему устроили испытание, и он его выдержал. Он увидел сотню ночных клубов, где обычно играли кантри, вывески «БЕСПЛАТНЫЕ АВТОМАТЫ», другие вывески («КОЛОКОЛЬЧИК – ЧАСОВНЯ БРАКОСОЧЕТАНИЙ», «БРАКОСОЧЕТАНИЕ ЗА 60 СЕКУНД – И НА ВСЮ ЖИЗНЬ!»). Он увидел «роллс-ройс» модели «серебряный призрак», который наполовину въехал в витрину книжного магазина для взрослых. Он увидел голую женщину, которая висела на столбе головой вниз. Он увидел две страницы «Лас-Вегас сан», которые тащил и переворачивал ветер. Заголовок появлялся и исчезал, появлялся и исчезал: «ЭПИДЕМИЯ РАЗРАСТАЕТСЯ, ВАШИНГТОН МОЛЧИТ». Он увидел огромный рекламный щит с надписью: «НИЛ ДАЙМОНД! ОТЕЛЬ «АМЕРИКАНА» 15 ИЮЛЯ – 30 АВГУСТА!» Кто-то написал: «УМРИ, ЛАС-ВЕГАС, ЗА СВОИ ГРЕХИ!» – на витрине ювелирного магазина, который, похоже, специализировался на обручальных кольцах. Он увидел перевернутый рояль, лежащий на мостовой, как сдохшая деревянная лошадь. На все эти чудеса Мусорный Бак взирал широко раскрытыми глазами. Он шел дальше, и ему начали попадаться другие вывески, неон которых впервые за долгие годы погас этим летом. «Фламинго». «Минт». «Дюны». «Сахара». «Стеклянная туфелька». «Империал». Но где люди? Где вода? Едва осознавая, что делает, позволяя ногам самим выбирать дорогу, Мусорный Бак свернул в сторону. Его голова упала, подбородок уткнулся в грудь. Он дремал на ходу. И, споткнувшись о бордюрный камень, упал лицом вниз и расквасил нос. А когда поднял голову и увидел, где находится, едва поверил своим глазам. Кровь бежала из носа на порванную синюю рубашку. Он словно все еще дремал и видел сон. Высокое белое здание выделялось на фоне синего неба, монолит в пустыне, игла, монумент, не менее величественное, чем Сфинкс или Великая пирамида. Окна на восточной стороне отражали яростный свет восходящего солнца. Перед этим белым сооружением по обеим сторонам ведущей к нему дороги сверкали две гигантские золотые пирамиды. Над козырьком крепился огромный бронзовый медальон с барельефом, изображающим голову ревущего льва. Над медальоном, тоже в бронзе, красовалось название отеля, безыскусное, но легендарное: «МГМ-Гранд-отель». Однако взгляд Мусорного Бака приковало то, что находилось на заросшем травой квадрате между автомобильной стоянкой и входом. Он смотрел во все глаза, его сотрясала оргазмическая дрожь, и в течение нескольких секунд он, не в силах подняться, мог лишь опираться на окровавленные руки, между которыми ветер таскал по тротуару конец бинта. Его выцветшие синие глаза, наполовину ослепшие от яркого солнца, уставились на фонтан. С губ начал срываться протяжный тихий стон. Фонтан работал. Великолепная конструкция из камня и слоновой кости, инкрустированная золотом. Цветные огни подсвечивали струи, вода из пурпурной становилась желто-оранжевой, потом красной, потом зеленой и с громким плеском падала в бассейн. – Сибола, – прошептал Мусорный Бак, из последних сил поднимаясь на ноги. Разбитый нос по-прежнему кровоточил. Он поплелся к фонтану. Ускорил шаг, перешел на бег, полетел как ветер. Ободранные колени поднимались чуть ли не к самой шее. Из его груди начало рваться слово, длинное слово, напоминающее взмывающий к небу бумажный транспарант. Заслышав это слово, люди подходили к окнам высоко над землей (и кто видел этих людей? Может, Бог, может, дьявол, но точно не Мусорный Бак). Слово становилось все громче и пронзительнее, разрасталось по мере приближения Мусорного Бака к фонтану: – СИ-И-И-И-БОЛА-А-А-А-А-А-А-А-А! Последняя «А-А-А-А» тянулась и тянулась, вобрав в себя все наслаждение, которое испытали все жившие на Земле люди, и оборвалась, лишь когда Мусорный Бак ударился о высокий, по грудь, бортик фонтана и перевалился через него в купель невероятной прохлады и благодати. Он почувствовал, как поры его тела открылись, будто миллион ртов, и принялись засасывать воду, словно губка. Он закричал. Опустил голову, втянул в себя воду, выплюнул, одновременно чихнув и закашлявшись, отчего кровь, и вода, и сопли разбрызгались по бортику. Наклонил голову и начал пить, как корова. – Сибола! Сибола! – восторженно кричал Мусорник. – Я готов отдать за тебя жизнь! Плывя по-собачьи, он обогнул фонтан, снова выпил воды, перебрался через край и с глухим стуком неуклюже рухнул на траву. Ради этого стоило жить, ради этого стоило страдать. Живот свело судорогой, и внезапно вода шумным потоком выплеснулась наружу. Но даже рвота доставляла наслаждение. Он поднялся на ноги и, держась за бортик рукой-лапой, опять выпил воды. На этот раз желудок с благодарностью принял дар. Хлюпая, как наполненный бурдюк, он поплелся к алебастровым ступеням, которые вели ко входу в этот сказочный дворец, ступеням, лежащим меж двух золотистых пирамид. Когда половина лестницы осталась позади, живот вновь скрутила судорога, согнувшая его пополам. После того как приступ миновал, Мусорный Бак двинулся дальше. В отель вели вращающиеся двери, и последние остатки сил ушли на то, чтобы привести одну из них в движение. Он очутился в устланном ковром фойе, которое, казалось, тянулось на сотни миль. Толстый, мягкий ковер цвета клюквы пружинил под ногами. Никто не ждал его ни за регистрационной стойкой, ни за стойкой для почты, ни за стойкой, где получали и сдавали ключи, ни в окошечках кассы. Справа, за декоративным кованым ограждением, находилось казино. Мусорный Бак в благоговейном восторге уставился на диковинное зрелище: игральные автоматы выстроились шеренгами, как солдаты, готовые промаршировать по плацу, а за ними виднелись столы для игры в кости и рулетку, мраморные поручни вокруг столов для игры в баккару. – Есть здесь кто-нибудь? – прохрипел Мусорный Бак, но ответа не получил. Он испугался, потому что здесь жили призраки и могли прятаться монстры, но страх этот требовал сил, которых у него не было. По ступеням он спустился в казино, прошел мимо бара «Каб», где, укрывшись в тенях, тихо сидел Ллойд Хенрид со стаканом минеральной воды в руке и наблюдал за Мусорным Баком. Он подошел к столу, обтянутому зеленым сукном, с загадочной надписью: «ДИЛЕР ДОЛЖЕН БРАТЬ НА 16 И ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА 17». Мусорник забрался на стол и мгновенно заснул. Скоро человек шесть собрались вокруг спящего оборванца по имени Мусорный Бак. – И что нам с ним делать? – спросил Кен Демотт. – Пусть спит, – ответил Ллойд. – Он нужен Флэггу. – Да? И где же Флэгг? – спросил другой мужчина. Ллойд повернулся, чтобы взглянуть на него, лысоватого и высокого. Под его взглядом мужчина подался назад. Только у Ллойда на груди висел не просто черный камень: по его центру мерцала маленькая, вызывающая тревогу красная щель. – Тебе так не терпится увидеть его, Гек? – спросил Ллойд. – Нет, – ответил лысоватый. – Эй, Ллойд, ты же знаешь, я… – Конечно. – Ллойд перевел взгляд на вновь прибывшего, который спал на столе для блэкджека. – Флэгг появится. Он ждал этого парня. Этот парень – особенный. Мусорный Бак по-прежнему спал на столе и ничего не слышал. Ночь восемнадцатого июля Мусорный Бак и Малыш провели в мотеле Голдена, штат Колорадо. Малыш выбрал два смежных номера. Обнаружив, что дверь между ними заперта, он, уже прилично поддатый, решил эту мелкую проблему тремя выстрелами из револьвера сорок пятого калибра. Потом поднял миниатюрную ногу и пнул дверь. Она распахнулась, окутанная облаком сизого порохового дыма. – И все дела! Какая твоя? Выбирай, Мусорище! Мусорный Бак выбрал комнату по правую руку и на какое-то время остался один. Малыш куда-то ушел. Мусорник лениво размышлял, а не раствориться ли ему во мраке, прежде чем произойдет что-то действительно плохое, – пытаясь понять, стоит ли идти на это, пожертвовав быстротой передвижения, – когда Малыш вернулся. Мусорный Бак встревожился, увидев, что тот толкает перед собой тележку из супермаркета, доверху наполненную шестибаночными упаковками пива «Куэрс». Кукольные глаза налились кровью и приобрели красные ободки. Высокая прическа начала разворачиваться, как сломанная и растянувшаяся часовая пружина. Жирные пряди волос падали на щеки и уши Малыша, придавая ему вид опасного (пусть и нелепого) пещерного человека, который нашел кожаную куртку, оставленную каким-то путешественником во времени, и натянул на себя. Кроличьи лапки мотались из стороны в сторону. – Теплое, – сообщил Малыш, – но кого это волнует, я прав? – Прав абсолютно, – ответил Мусорный Бак. – Бери пиво, говнюк! – Малыш бросил ему банку. Мусорный Бак открыл ее – и получил в лицо струю пены. Малыш расхохотался, на удивление пронзительно, обхватив плоский живот обеими руками. Мусорник кисло улыбнулся. Он решил, что чуть позже, когда этого маленького монстра сморит сон, он уйдет. Малыш его достал. А с учетом того, что тот говорил о темном священнике… Мусорный Бак перепугался не на шутку. Говорить такое, пусть даже не всерьез, – все равно что испражняться на церковный алтарь или вскидывать лицо к небу во время грозы и просить молнию ударить в тебя. Причем он думал, и в этом заключалось самое ужасное, что Малыш говорил серьезно. Мусорный Бак не собирался подниматься в горы и огибать все повороты серпантинов с этим безумным карликом, который пил весь день (и, вероятно, всю ночь) да еще разглагольствовал о том, что свергнет темного человека и займет его место. Тем временем Малыш за две минуты осушил две банки пива, смял их, безразлично бросил на одну из двух кроватей, которые стояли в номере. Теперь он тупо смотрел на телевизор, держа в одной руке полную банку пива, а в другой – револьвер сорок пятого калибра, выстрелами из которого вышиб дверной замок. – Гребаного лектричества нет, потому нет и гребаного телика. – Напиваясь, он еще сильнее тянул слова. – И меня это злит. Мне нравится, что всех этих говнюков больше нет, но, Иисус-выше-нос-лысеющий-Христос, где Эйч-би-оу? Где матчи по рестлингу? Где канал «Плейбой»? Хороший был канал, Мусорище. Я говорю, они никогда не показывали парней, которые сразу принимались есть этот волосатый пирог, эту бородатую устрицу, ты понимаешь, о чем я, но у некоторых из этих телок ноги росли из подбородка, ты понимаешь, мать твою, о чем я? – Конечно, – ответил Мусорный Бак. – И правильно. Не говори мне, я скажу тебе. Малыш все смотрел на неработающий телевизор. – Ты, тупая дрянь! – Он выстрелил в экран. Трубка с грохотом разлетелась. Осколки усыпали ковер. Мусорный Бак вскинул руку, чтобы прикрыть глаза, и пиво выплеснулось на зеленый нейлоновый ворс ковра. – Эй, ты только посмотри на это, придурок! – воскликнул Малыш. В его голосе слышалась дикая ярость. Внезапно револьвер нацелился на Мусорного Бака, дыра в стволе разрослась до размеров дымовой трубы океанского лайнера. Мусорный Бак почувствовал, как онемела промежность. Подумал, что, возможно, обдулся, но точно сказать не мог. – Я собираюсь проветрить тебе мозги, – продолжил Малыш. – Ты разлил пиво. Если бы другое, я бы не возражал, но это «Куэрс». Я бы ссал «Куэрсом», если б мог, ты веришь в эту брень-хрень? – Конечно, – прошептал Мусорный Бак. – И как, по-твоему, они нынче варят «Куэрс», Мусорник? Небось ты в этом, блин, уверен? – Нет, – прошептал Мусорный Бак. – Наверное, не варят. – Ты чертовски прав. Это исчезающий вид. – Малыш приподнял револьвер. Мусорный Бак подумал, что на этом его жизнь и оборвется, оборвется наверняка. Но Малыш опустил револьвер… чуть-чуть. Его лицо абсолютно ничего не выражало. Мусорный Бак догадался, что это свидетельствует о глубоких раздумьях. – Вот что я тебе скажу, Мусорник. Ты возьмешь новую банку и заглотнешь. Если сможешь, я не пошлю тебя на «Кадиллаковое ранчо». Ты веришь в эту брень-хрень? – Что… что значит – заглотну? – Господи Иисусе, парень, ты тупой, как каменный корабль. Выпить всю банку, не отрываясь, вот что значит заглотнуть. Где ты жил, в злогребучей Африке? Если прольешь хоть каплю, получишь пулю в глаз. Эта хрень заряжена патронами «дум-дум». Вскроет тебе башку, превратит в гребаный пир для здешних тараканов. – Он чуть шелохнул револьвером, его красные глаза не отрывались от Мусорника. На верхней губе белела капелька пивной пены. Мусорный Бак подошел к упаковке пива, достал банку, открыл. – Приступай. До последней капли. И если тебя вырвет, ты гребаный покойник! Мусорный Бак поднял банку. Пенясь, полилось пиво. Он судорожно глотал, кадык лихорадочно ходил вверх-вниз. Когда банка опустела, он бросил ее под ноги и вступил в показавшуюся ему бесконечной битву с желудком. Отпраздновал победу, продолжительно, раскатисто рыгнув, и сохранил себе жизнь. Малыш откинул маленькую головку и радостно, звонко рассмеялся. Мусорник покачивался, кисло улыбаясь. Внезапно он почувствовал себя совсем пьяным. Малыш сунул револьвер в кобуру. – Ладно. Неплохо, Мусорный Бак. Очень даже хорошо, твою мать!.. Малыш продолжил пить. Смятые банки горой громоздились на кровати. Мусорник держал банку «Куэрса» между колен и подносил ко рту, если Малыш осуждающе смотрел на него. Малыш что-то бормотал и бормотал, все тише и тише, все сильнее растягивая слова по мере того, как прибавлялось пустых банок. Он говорил о местах, в которых побывал. О гонках, которые выиграл. О наркотиках, которые перевозил через мексиканскую границу в грузовичке с двигателем «Хеми». Наркотики – мерзость, бубнил он. Все наркотики – злогребучая мерзость. Он сам никогда их не пробовал, но, парень-как-тебя-там, если несколько раз перевезти через границу груз этого дерьма, ты сможешь подтирать жопу золотой туалетной бумагой. Наконец он начал клевать носом, маленькие красные глазки закрывались на все более продолжительные промежутки времени, а потом с неохотой раскрывались только наполовину. – Должен прикончить его, Мусорище, – бормотал Малыш. – Приеду туда, осмотрюсь, буду целовать жопу этому козлу, пока не пойму, что к чему. Никто не отдает приказы Малышу. Никто! Долго – никто! Я не выполняю часть работы. Если я что-то делаю, мне подчиняются все. Это мой стиль. Мне все равно, кто он, откуда пришел и каким образом может вещать прямо в наших злогребучих головах, но я собираюсь выгнать его из гре… – широченный зевок, – …из города. Собираюсь пришибить его. Собираюсь отправить на «Кадиллаковое ранчо». Держись меня, Сомурник… или, блин, как тебя там. Он медленно повалился на кровать. Банка пива, только что открытая, выскользнула из расслабившейся руки. «Куэрс» снова вылился на ковер. От пива, которое привез на тележке Малыш, ничего не осталось. По прикидкам Мусорного Бака, Малыш сам выпил двадцать одну банку. Мусорник не мог понять, как такой маленький человечек мог выпить столько пива, однако понимал, что пора делать ноги. Он это знал, но чувствовал себя пьяным, слабым и больным. И больше всего на свете хотел немного поспать. А почему нет? Малыш, судя по всему, вырубился на всю ночь и, возможно, половину следующего утра. Вот и он успеет отдохнуть часок-другой. Мусорный Бак прошел в соседний номер (на цыпочках, несмотря на коматозное состояние Малыша) и кое-как закрыл дверь. Плотно не получилось – от пуль она покоробилась. На комоде стоял механический будильник. Мусорный Бак завел его и поставил часовую и минутную стрелки на полночь, поскольку не знал (да и не хотел знать), который теперь час, а стрелку будильника – на пять утра. Лег на одну из кроватей, даже не сняв кеды, и почти сразу заснул. Через какое-то время проснулся. Его окружала кромешная тьма предрассветных часов, отдающая запахом пива и блевоты. Что-то лежало рядом с ним, что-то жаркое, гладкое и извивающееся. Первой в голову пришла паническая мысль о ласке из кошмаров, которые ему снились в Небраске, будто эта тварь каким-то образом перебралась в реальность. Скулящий стон сорвался с его губ, когда он понял, что существо, извивающееся рядом, не очень большое, но слишком здоровое для ласки. От выпитого пива болела голова, в висках нещадно стучало. – Возьми, – прошептал в темноте Малыш. Он ухватил руку Мусорного Бака и положил ее на что-то твердое, и цилиндрическое, и пульсирующее. – Подрочи. Давай подрочи, ты знаешь, как это делается, я понял, что знаешь, как только увидел тебя. Давай, злогребучий дрочила, подрочи.