8 Когда Рыцари Колумба, ведомые отцом Брайхемом, и «Дщери Изабеллы» под предводительством Бетси Виг сошлись посередине парковки, хляби небесные все же разверзлись, и дождь полил как из ведра. Бетси бросилась к отцу Брайхему и обняла его, содрогаясь в рыданиях. Ее волосы прилипли к черепу мокрой копной, сквозь которую просвечивала кожа. — Там остальные! — кричала она. — Наоми Джессап… Тония Биссе… еще кто-то, я не знаю сколько! — Кто это был? — взревел Альберт Гендрон. — Какая сволочь это устроила? — О, это баптисты! Конечно, это баптисты! — завизжала Бетси и снова заплакала. Очередная молния прорезала тьму раскаленной вольфрамовой нитью. — Они обозвали меня папской шлюхой! Это были баптисты! Баптисты! Проклятые баптисты! Отец Брайхем наконец отцепил от себя Бетси и подскочил к дверям зала «Дщерей Изабеллы». Сбив ногой ломик, вдавившийся в деревянную створку на целый дюйм, он распахнул дверь. Наружу вырвались три обезумевшие, хрипящие женщины и облако зловонного дыма. Сквозь дымовую завесу он разглядел Антонию Биссе, милашку Тонию, которая так легко и ловко обращалась со своей иголкой и которая всегда с душой и желанием принимала участие во всех церковных проектах. Она лежала на полу рядом с председательским столом, наполовину прикрытая упавшим щитом с «Пражским младенцем». Наоми Джессап стояла рядом с ней на коленях и выла. Голова Тонии была вывернута под диким, неестественным углом. Ее остекленевшие глаза слепо таращились в потолок. Запах больше не беспокоил Антонию Биссе, которая ничего не покупала у мистера Гонта и не участвовала в его маленьких играх. Наоми увидела стоявшего в дверях отца Брайхема, вскочила на ноги и, пошатываясь, пошла к нему. Она не обращала внимания на вонь и дым — потрясение было слишком сильным, чтобы ее хватило на что-то еще. — Святой отец, — закричала она. — За что, святой отец? Почему они это сделали? Почему?! Мы всего лишь хотели немножко развлечься… Вот и все. За что?! — Потому что этот человек безумен, — сказал отец Брайхем, заключив Наоми в объятия. Альберт Гендрон, стоявший рядом, сказал тихим, но страшным голосом: — Но мы их достанем. 9 Баптистские Христовы воины шагали под проливным дождем по Харрингтон-стрит, ведомые Доном Хемфиллом, Нан Робертс, Норманом Харпером и Уильямом Роузом. Их глаза превратились в красные, налитые кровью шары, выпиравшие из распухших, воспаленных глазниц. Большинство Христовых воинов запачкало рвотой свои штаны, рубашки, обувь или все вместе. Запах тухлых яиц, оставшийся от бомбы-вонючки, не исчезал даже под ливнем. На перекрестке Харрингтон и Касл-авеню, переходившей чуть дальше в Касл-Вью, остановилась машина полиции штата. Из нее вылез патрульный и изумленно уставился на процессию. — Эй! — крикнул он. — Вы, ребята, куда собрались? — Мы собираемся врезать по задницам этим папским лизоблюдам, и если не хочешь проблем на свою задницу, то сгинь с дороги, — крикнула в ответ Нан Робертс. Внезапно Дон Хемфилл набрал полные легкие воздуха и запел своим глубоким и сильным баритоном: — Вперед, Христово воинство, война призвала нас… Остальные подхватили. Вскоре все прихожане подобрались и пошли быстрее — уже не просто шагая, а маршируя под ритм гимна. Их лица были бледны, злы и свободны от всяческих мыслей. Они не пели, а буквально ревели, как берсеркеры, рвущиеся в бой. Преподобный Роуз пел вместе со всеми, хотя без своей вставной челюсти он испытывал определенные трудности с произношением. Иисус, Господь наш, Боже, в сражение ведет, Хоругви уже подняты, коварный враг падет! Теперь они почти бежали. 10 Патрульный Моррис стоял у своей машины и тупо таращился на баптистов, сжимая в руке микрофон рации. Вода тонкими струйками стекала с непромокаемого чехла, надетого на фуражку. — Докладывайте, шестнадцатый, — прокаркал Генри Пейтон. — Мне кажется, что сюда надо бы выслать пару машин, — крикнул Моррис, возбужденный и напуганный одновременно. Он служил в полиции меньше года. — Тут что-то странное происходит! Что-то нехорошее! Мимо меня только что прошагала толпа человек из семидесяти, не меньше! Прием! — Да? И что они делали? — спросил Пейтон. — Они пели «Вперед, Христово воинство»! Прием! — Моррис, это ты? Прием! — Так точно, сэр! Прием! — Насколько мне известно, патрульный Моррис, нет законов, запрещающих пение гимнов, даже под дождем. То, что там происходит, можно назвать дуростью, но никак не нарушением законодательства. Поэтому слушай меня внимательно, больше я повторять не буду: у меня на руках четыре убийства, я не знаю, куда делся шериф и его проклятые помощники, и я не хочу, чтобы меня беспокоили по пустякам! Ты понял? Прием! У патрульного Морриса комок застрял в горле. — Да, сэр, я понял, но кто-то в толпе… по-моему, это была женщина… сказал… сказала, что они «собираются надрать задницу этим папским лизоблюдам», и, боюсь, она не шутила. Я понимаю, что все это как-то странно звучит, но мне не понравился ее голос. — Моррис помедлил и неуверенно добавил: — Прием? Молчание затянулось настолько, что Моррис уже собрался снова вызывать Пейтона — из-за помех дальняя радиосвязь не работала вообще, а переговоры в пределах города были сильно затруднены, — но потом Пейтон все же заговорил, испуганно и торопливо: — О Господи! Господи, перегидрить-тебя-налево, Христос Всемогущий! Что там происходит? — Ну, та женщина сказала, что они… — Я и в первый раз все прекрасно слышал! — заорал Пейтон, чуть не сорвав голос. — Езжай к католической церкви! Если начнется драка, попробуй их урезонить, но только сам, смотри, не пострадай! Повторяю: не лезь на рожон! Я пришлю подмогу, как только смогу — свободных машин совсем нет. Езжай сейчас же! Прием! — Э-э-э… лейтенант Пейтон? А где в этом городе католическая церковь? — А я знаю?! Какого хрена ты меня спрашиваешь?! — взвился Генри. — Я тут не местный священник! Следуй за толпой и все! Конец связи! Моррис повесил микрофон на место. Толпу он уже не видел, зато прекрасно слышал их пение в промежутках между раскатами грома. Сняв машину с ручного тормоза, он поехал на звуки гимна. 11 Дорожка к задней двери дома Майры Эванс была выложена камнями разных пастельных тонов. Кора Раск выбрала синий. Она взяла его свободной рукой — в другой руке был пистолет — и оценивающе взвесила на ладони. Потом подергала ручку двери. Закрыто, как и следовало ожидать. Кора швырнула камень в дверное окно и выбила дулом пистолета осколки стекла, застрявшие в раме. Потом запустила руку в выбитое окошко, открыла замок и зашла в дом. Мокрые волосы липли к щекам. Платье все еще было расстегнуто, и по прыщавой коже груди сбегали капли дождя. Чака Эванса не было дома, зато там был Гарфилд, ангорский кот Чака и Майры. Он мгновенно примчался на кухню в надежде, что его покормят. Кора его накормила. Свинцом. Клубок крови и шерсти, только что бывший пушистым котом, вылетел в коридор. — Вот тебе еда, Гарфилд, — прошипела Кора и прошла в гостиную сквозь облако порохового дыма. Оттуда она поднялась наверх, на второй этаж. Она точно знала, где искать эту сучку. В постели, в спальне. — Ну да, пора спать, — сказала она. — И ты будешь спать крепко-крепко, моя дорогая Майра. Кора нехорошо улыбалась. 12 Отец Брайхем и Альберт Гендрон возглавили отряд разъяренных католиков, направлявшихся по Касл-авеню к Харрингтон-стрит. Не пройдя и половины пути, они услышали пение. Мужчины переглянулись. — Как думаешь, Альберт, сможем мы научить их другой мелодии? — вкрадчиво спросил отец Брайхем. — Думаю, сможем, святой отец, — тем же тоном ответил Альберт. — Может, научим их песне «Со всех ног побегу домой»? — Отличный выбор, святой отец. Может быть, даже такое дерьмо, как они, сможет выучить эту простую мелодию. Очередная вспышка молнии осветила Касл-Вью и дала им возможность разглядеть небольшую толпу, приближавшуюся к ним с подножия холма. В стоп-кадре, выхваченном из темноты вспышкой молнии, их глаза казались белыми и пустыми, как у мраморных статуй. — Вон они! — крикнул кто-то, и женщины завизжали: — Задайте этим сопливым ублюдкам! — Пошли, уберем мусор, — счастливо выдохнул отец Брайхем и понесся в толпу баптистов.