– Мой родной дом был в Мизуле, штат Монтана, – ответила Розалинда, сама удивляясь своей откровенности. – А так у меня есть коттедж на территории Миссурийского университета. Я там пять лет не была. Просто плачу за него налог. На выходные остаюсь в городке, в отпуск езжу в Бостон. Мне нравятся «Ред сокс», «Брюинз»[62] и артхаусный кинотеатр в Кембридже. Но я всегда готова вернуться на рабочее место. Стэкхаус внезапно осознал, что это самая длинная речь, какую произнесла в его присутствии Розалинда за пятнадцать с лишним лет их знакомства. Она была здесь, усердная помощница миссис Сигсби, когда Стэкхаус ушел в отставку с должности следователя в военно-юридической службе США, и за все эти годы практически не изменилась. Сколько ей лет? Шестьдесят пять? Или все семьдесят? – Сэр, вы слышите гул? – Да. – Это трансформатор или что-то вроде того? Я никогда его прежде не слышала. – Трансформатор. Да, полагаю, можно назвать и так. – Очень действует на нервы. – Она потерла уши, еще сильнее растрепав волосы. – Наверняка это дети устроили. Скажите, Джулия… миссис Сигсби… возвращается сюда? Стэкхауса скорее позабавило, чем раздосадовало, что Розалинда, всегда такая правильная и незаметная, держит ухо востро, невзирая на гул. – Да, насколько мне известно. – Тогда я предпочла бы остаться. Я хорошо стреляю. Каждый месяц, иногда дважды в месяц посещаю тир в Бенде. У меня есть значок клуба – аналог OC, и в прошлом году я выиграла соревнования по стрельбе из малокалиберных пистолетов. Скромная помощница Джулии не только прекрасно стенографирует, у нее еще и знак «Отличного стрелка»… или, как она сказала, его аналог. Мир полон чудес. – Какой у вас пистолет, Розалинда? – «Смит-вессон эм-энд-пи» сорок пятого калибра. – Отдача вам не мешает? – С фиксатором запястья не мешает. Сэр, если вы намерены отбить миссис Сигсби у похитителей, я бы очень хотела принять участие в операции. – Хорошо, – ответил Стэкхаус, – вы в деле. Тут ни один человек лишним не будет. Однако про себя он отметил, что с ней надо быть осторожным, поскольку Джулией, возможно, придется пожертвовать. Главное – флешка. И чертов умник. – Спасибо, сэр. Я не подведу. – Верю, Розалинда. Я объясню, что вам делать, но прежде у меня вопрос. – Да? – Знаю, дамам такие вопросы не задают, и все же… сколько вам лет? – Семьдесят восемь, сэр. Розалинда Доусон ответила сразу, глядя ему в глаза, однако она солгала. На самом деле ей был восемьдесят один год. 10 Четверть двенадцатого. Самолет «Челленджер» с надписью «940NF» на хвосте и «МЭН ПЕЙПЕР ИНДАСТРИЗ» на фюзеляже летел на север к штату Мэн на высоте тридцать девять тысяч футов. Реактивные двигатели развивали скорость от пятисот двадцати до пятисот пятидесяти миль в час. Прибытие в Алколу и взлет прошли как по маслу, главным образом потому, что у миссис Сигсби был VIP-пропуск «Регалэйр», эксплуатанта со стационарной базой, и та охотно пустила его в ход. Она почуяла шанс – пусть мизерный, но хоть какой-то – выбраться из переделки живой. «Челленджер» красовался на поле в гордом одиночестве, трап был спущен. Тим сам поднял трап, загерметизировал салон и постучал в дверь кабины рукоятью «глока» убитого полицейского. – Закрылись. Если есть разрешение диспетчера, взлетайте. Из-за двери не ответили, но двигатели заработали. Через две минуты самолет уже был в воздухе. Сейчас, если верить монитору в передней части салона, они летели над Западной Виргинией, Дюпрей остался позади. Тим не предполагал покинуть его так скоро, а тем более при таких чрезвычайных обстоятельствах. Эванс дремал, Люк спал как убитый. Только миссис Сигсби бодрствовала – сидела выпрямившись, пристально глядя Тиму в лицо. В ее глазах, лишенных всякого выражения, было что-то змеиное. От таблетки доктора Роупера она отказалась, хотя, вероятно, испытывала сильную боль. Ее рана была несерьезной, но даже царапины бывают очень болезненными. – Полагаю, вы служили в правоохранительных органах, – сказала она. – Это видно и по тому, как вы держитесь, и по вашей быстрой реакции. Тим молча смотрел на нее. «Глок» лежал рядом на сиденье. Стрелять в самолете на высоте тридцати девяти тысяч футов крайне неразумно, да и вряд ли понадобится. Он везет эту гадину ровно туда, где ей хочется оказаться. – Не понимаю, почему вы согласились на его план. – Она кивнула в сторону Люка – чумазого, перевязанного, выглядящего куда младше своих двенадцати лет. – Мы оба знаем, что он хочет спасти друзей. И, думаю, мы оба видим, что план глупый. Даже идиотский. Однако вы согласились. Почему, Тим? Тим не ответил. – Для меня загадка, зачем вы вообще влезли в эту историю. Помогите мне понять. Он не собирался отвечать на ее вопросы. Еще во время четырехмесячного испытательного срока ему, стажеру, чуть ли не первым делом объяснили: ты допрашиваешь задержанных. Никогда не позволяй задержанным допрашивать тебя. Даже будь у него настроение поболтать, Тим все равно не нашел бы слов, которые не показались бы бредом умалишенного. Мог ли он сказать ей, что его присутствие в таком навороченном самолете, который обычно видят изнутри только богатеи, – случайность? Что однажды в куда более скромном самолете человек поднялся с места, согласившись уступить его за денежную компенсацию и гостиничный ваучер? Что все – дорога на север, пробка на I-95, ночлег в Дюпрее, работа ночного обходчика – стало следствием этого единственного необъяснимого порыва? Или можно считать, что это была судьба? Что в Дюпрей его передвинула рука некоего космического шахматиста, чтобы спасти мальчика от похитителей, хотевших использовать и выбросить этот гениальный мозг? И если да, то кто в таком случае шериф Джон, Тэг Фарадей, Джордж Баркетт, Фрэнк Поттер и Билл Уиклоу? Пешки, которыми можно пожертвовать в большой игре? И какая фигура он сам? Хотелось бы считать себя конем, вернее, рыцарем на коне, хотя скорее всего он ровно такая же пешка. – Вы точно не хотите таблетку? – спросил он. – Вы не намерены отвечать на мой вопрос, да? – Да, мэм, не намерен. – Тим отвернулся и стал смотреть на лиги тьмы внизу. Редкие огоньки казались светлячками на дне колодца. 11 Полночь. Боксфон издал пронзительную трель. Стэкхаус принял вызов. Звонил свободный от дежурства смотритель, Рон Черч: затребованный минивэн уже в аэропорту. Дениз Оллгуд, смотрительница, тоже свободная от дежурства (хотя теоретически они все сейчас были при исполнении), ехала позади Черча в институтском седане. Предполагалось, что Рон, оставив минивэн у посадочной полосы, вернется вместе с Дениз. Однако у этих двоих был роман, о чем Стэкхаус знал; как-никак, знать о таких вещах – его прямая обязанность. Он был уверен, что, подогнав минивэн к аэропорту, эти двое рванут куда угодно, только не в Институт. Ничего не попишешь. В данном случае массовое дезертирство, возможно, было к лучшему. Пора подводить черту под операцией. Для финального акта людей хватит, а все остальное не важно. Что Люка и Тима удастся ликвидировать, Стэкхаус не сомневался. Пришепетывающий голос в Нулевом телефоне либо удовлетворится этим, либо нет. Тут от Стэкхауса ничего не зависело, что странным образом успокаивало. Видимо, он носил в себе латентный вирус фатализма со дней Ирака и Афганистана, просто не осознавал этого раньше. Он сделает все, что может, все, что в человеческих силах. Собаки лают, караван идет. В дверь постучали, заглянула Розалинда. Она что-то сделала с волосами, и это явно пошло на пользу ее внешности, чего нельзя было сказать о наплечной кобуре. Кобура на Розалинде выглядела слегка сюрреалистично, как праздничный колпак на собаке. – Пришла Глэдис, сэр. – Пригласите. Вошла Глэдис. На шее у нее болтался респиратор, глаза были красные. Вряд ли она плакала, так что раздражение скорее всего возникло из-за химии, которую она смешивала. – Все готово. Осталось добавить только жидкость для чистки унитаза. Отравим их по первому вашему слову. – Она резко, решительно тряхнула головой. – Гул сводит меня с ума. Стэкхаус подумал, что с ума она сошла уже давно, хотя насчет гула права. Самое страшное, что к нему невозможно притерпеться. Только вроде бы свыкся, как он становится громче – и не в ушах, а в голове. Затем резко падает до прежнего, чуть более сносного уровня. – Я говорила с Фелицией, – сказала Глэдис. – То есть с доктором Ричардсон. Она наблюдала за ними по своему монитору. По ее словам, гул нарастает, когда они берутся за руки, и стихает, когда они расходятся. Стэкхаус и сам сделал такое же наблюдение. Как говорится, для этого не надо быть семи пядей во лбу. – Скоро уже, сэр? Он глянул на часы: – Часа через три. Система ОВКВ расположена на крыше? – Да. – Возможно, я смогу отдать вам приказ, когда придет время, а возможно, и нет. События могут развиваться довольно быстро. Если услышите стрельбу перед административным зданием, травите их, даже если я не успею отдать распоряжение. И назад. В здание не спускайтесь, просто пробегите по крыше до Восточного крыла Ближней половины. Понятно? – Так точно, сэр! – Она ослепительно улыбнулась. Той самой улыбкой, которую ненавидели дети. 12 Двенадцать тридцать. Калиша наблюдала за детьми из Палаты А и думала про Марширующий оркестр штага Огайо. Отец болел за футбольную команду университета, и Калиша всегда смотрела соревнования с ним за компанию, но на самом деле ей нравился только перерыв между первой и второй половинами игры, когда оркестр («Гордость Каштанников![63]» – всегда объявлял комментатор) выходил на поле. Музыканты одновременно играли на инструментах и выстраивались в фигуры, которые можно было увидеть только сверху. Фигуры были самые разные, от «S» на груди Супермена до фантастического динозавра из «Парка Юрского периода». Динозавр вышагивал, кивая рептильей головой. У детей из Палаты А музыкальных инструментов не было, и, берясь за руки, они составляли всего лишь круг – неправильной формы, ведь туннель был узкий, – однако в них чувствовалась такая же… как-то это называется… – Синхронность, – подсказал Никки. Калиша вздрогнула и обернулась. Он с улыбкой отбросил рукой челку, чтобы Калиша могла заглянуть ему в глаза. Завораживающе красивые глаза, надо признать. – Очень сложное слово даже для белого мальчика. – От Люка услышал. – Ты с ним на связи? – Типа того. Временами. Трудно сказать, какие мысли мои, а какие – его. Во сне лучше слышно. Когда не сплю, мои мысли все забивают.