22 Коринна Роусон болтала с Джейком «Змеем» Хоулендом и Филом «Мокрицей» Чаффитцем перед входом в кинозал. Работа на Дальней половине давалась ей легко; саму ее в детстве насиловал отец и двое из четверых старших братьев, так с какой стати она будет кого-то жалеть? Прозвище Коринна-Оплеуха тоже ничуть ее не огорчало. Девчонкой в трейлерном парке она получила немало оплеух и теперь их раздавала. К тому же ради высокой цели. Одни плюсы, как ни посмотри. Конечно, работа на Дальней половине была не сахар. Например, Коринну раздражало, что голова все время забита лишней информацией. Она знала, что Фил хочет ее трахнуть, а Джейк – нет, потому что Джейк любит баб с огроменными жопами и сиськами. И еще ей было известно, что оба знают: она ни одного из них не хочет, поскольку после семнадцати лет спит только с женщинами. В кино телепатия кажется чем-то замечательным, но в реальной жизни это просто геморрой. Она сопровождается гулом, что уже паршиво. И ее эффект накапливается, что еще паршивей. Экономкам и уборщицам было легче, потому что они переходили из одной Половины в другую, а красные смотрители работали только здесь, и нигде больше. Они делились на две команды, Альфа и Бета, которые сменялись каждые четыре месяца. У Коринны как раз подходил к концу очередной четырехмесячный срок. Она планировала две недели провести в ближайшем поселке, восстановиться после Института, а затем поехать в Нью-Джерси. Там у нее были собственный дом и партнерша Андреа, убежденная, что Коринна работает в сверхсекретном военном проекте. Проект и впрямь был сверхсекретный, вот только не военный. За две недели в поселке низкоуровневая телепатия ослабеет, а ко времени встречи с Андреа исчезнет совсем. Затем, в первые дни следующего четырехмесячного срока, начнет понемногу возвращаться. Умей Коринна испытывать сочувствие (эту способность из нее практически выбили к тринадцати годам), она бы жалела докторов Джеймс и Хэлласа. Они находились тут почти постоянно, а значит, почти все время слышали гул, и на них это заметно сказывалось. Коринна знала, что главный врач Института, доктор Хендрикс, прописал врачам Дальней половины уколы, которые вроде бы замедляют разрушение личности. Однако замедлить не значит остановить. Хорас Келлер, смотритель в красном, с которым Коринна была в приятельских отношениях, говорил, что Хекл и Джекл – высокофункциональные психи. Рано или поздно оба слетят с катушек, и тогда начальству придется искать новых врачей. Коринну это не тревожило. Ее дело – чтобы дети вовремя ели, вовремя расходились по своим комнатам (а что они там делают – не ее забота), не пропускали киносеансы и не нарушали правил. Если они нарушали правила, она отвешивала им оплеухи. – Овощи чего-то неспокойные сегодня, – заметил Джейк-Змей. – Даже здесь слышно. Будем держать шокеры наготове, когда пойдем на восьмичасовую кормежку. – К вечеру они всегда хуже, – сказал Фил. – Я не… Эй, что за фигня? Коринна тоже почувствовала что-то странное. Они все привыкли к гулу, как привыкаешь к шумному холодильнику или кондиционеру. Теперь он внезапно вырос до уровня, который им приходилось слышать только в киновечера бенгальских огней. В киновечера гул шел из-за крепко запертых дверей Палаты А, называемой также «Овощебаза». Сейчас он шел и с другой стороны. Из комнаты отдыха, куда дети пошли после сеанса. Сперва туда отправилась компания высокофункциональных, затем те, кого Коринна называла полуовощами. – Что за фигню они там затеяли? – заорал Фил, хватаясь за голову. Коринна бросилась в комнату отдыха, на ходу вытаскивая шокер. Джейк бежал за ней. Фил – возможно, более чувствительный к гулу, а может, просто напуганный – остался стоять, стискивая виски, как будто его мозг сейчас взорвется. В комнате отдыха Коринна увидела детей, много детей. Даже Айрис Стэнхоуп, которая после сегодняшнего сеанса точно должна была отправиться на Овощебазу, была здесь. Они встали в круг, держась за руки. Гул сделался таким сильным, что у Коринны заслезились глаза. Ей казалось, будто пломбы вибрируют в зубах. Вырубить новенького, подумала она. Козявку. Наверняка все это затеял он. Вырубить его, и безобразие прекратится. Однако не успела она это подумать, как пальцы разжались и шокер выпал на ковер. За спиной у нее, почти тонущие в гуле, слышались крики Джейка. Он приказывал детям прекратить глупости и разойтись по комнатам. Чернокожая девчонка смотрела на Коринну и нагло улыбалась. Сейчас я тебе так хлопну по щеке, что ты разом перестанешь улыбаться, подумала Коринна и занесла руку. Чернокожая девчонка кивнула. Давай-давай, хлопай. И другой голос подхватил: Хлоп! И все разом: Хлоп! Хлоп! Хлоп! Коринна Роусон принялась хлопать себя по щекам, сперва правой рукой, потом левой, все сильнее и сильнее. Лицо горело от боли, но она этого почти не ощущала, поскольку гул теперь превратился в мощный рев внутренней обратной связи. Она рухнула на колени. Мимо пробежал Джейк с криком: – Прекратите сейчас же, засранцы… Его рука взметнулась, послышался треск электрического разряда: Джейк двинул себе электрошокером промеж глаз. Он враскоряку шагнул назад и тут же резко свел ноги, словно в диковинном танце. Глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла, и он сунул шокер себе в рот. Треск электричества утих, однако результаты были видны. Горло раздулось, как пузырь. Из ноздрей на миг блеснул голубой свет. Затем Джейк рухнул ничком, заталкивая шокер себе в рот по самую рукоять; его палец продолжал судорожно давить на спуск. Калиша повела детей в жилой коридор. Они шли цепочкой, держась за руки, как первоклашки на школьной прогулке. Фил-Мокрица увидел их и попятился, держа в правой руке шокер, а левой вцепившись в дверь кинозала. Дальше по коридору, между столовой и Палатой А, стоял, открыв рот, доктор Эверетт Хэллас. По запертым двойным дверям Овощебазы с внутренней стороны забарабанили кулаки. Фил выронил шокер и поднял правую руку, показывая детям, что в ней ничего нет. – Я вас не трону! – крикнул он. – Что бы вы ни затеяли, я вас не трону… Дверь кинозала захлопнулась, отхватив ему три пальца и разом оборвав его крики. Доктор Хэллас развернулся и припустил наутек. Еще два красных смотрителя появились из комнаты персонала за лестницей в крематорий. Оба были с электрошокерами, оба бежали в сторону Калиши и вереницы детей. Перед запертыми дверями Палаты А они остановились, нанесли друг другу удар током и рухнули на колени. Обмены электрическими ударами продолжались, пока оба смотрителя не распластались на полу без сознания. Выбежали и другие смотрители, увидели либо почувствовали, что происходит, и отступили – некоторые по лестнице в крематорий (где был тупик, безнадежный во всех смыслах), остальные в комнату персонала или в комнату медиков за ней. Давай туда, Ша. Авери смотрел в коридор, мимо Фила, который вопил, глядя на хлещущую из обрубленных пальцев кровь, и двух бесчувственных смотрителей. Мы разве не хотим выбраться на свободу? Хотим. Но прежде мы выпустим на свободу их. Вереница детей двинулась по коридору к Палате А, туда, откуда шел гул. 23 «Не знаю, как они выбирали цели, – говорила Морин. – Я часто об этом гадала. Так или иначе, система работала, поскольку за семьдесят пять с лишним лет никто не сбросил атомную бомбу и не начал глобальную войну. Только подумай, какое это великое достижение. Да, некоторые говорят, что Бог нас бережет, другие – что дипломатия или «взаимное гарантированное уничтожение»… Я в это не верю. Нас бережет Институт». Она снова отпила воды и продолжила: «Детей они отбирали по анализу, который делают большинству младенцев при рождении. Мне не положено знать, что это за анализ, я всего-навсего экономка, мелкая сошка, но я не только стучала, но и слушала. И подглядывала. Это называется НФМ, что расшифровывается как нейротрофический фактор мозга. Детей с высоким НФМ отмечали, отслеживали, а со временем похищали и привозили в Институт. Среди них бывали даже шестнадцатилетние, хотя тех, у кого НФМ по-настоящему высокий, выкрадывают как можно раньше. У нас и восьмилетки были». Теперь мне понятно про Авери, подумал Люк. И про близняшек Уилкокс. «Их готовят на Ближней половине. Часть подготовки состоит в уколах, часть – в воздействии чем-то, что доктор Хендрикс называет Штази-огоньками. Некоторые из привезенных детей изначально обладают телепатическими способностями – умеют читать мысли. Другие – телекинетики, двигают мыслью физические предметы. После уколов и воздействия Штази-огоньками некоторые остаются на прежнем уровне, однако у большинства имеющаяся способность возрастает. А есть немногие, которых доктор Хендрикс называет розовыми; они проходят больше опытов и уколов, и у них порой развиваются обе способности. Как-то я слышала, доктор Хендрикс говорил, что могут существовать и другие способности. По его словам, если эти способности научатся выявлять, все очень сильно изменится к лучшему». – ТЛП вдобавок к ТЛК, – пробормотал Люк. – Так было со мной, только я это скрыл. По крайней мере, пытался скрыть. «Когда они готовы к… готовы приступить, их переводят с Ближней половины на Дальнюю. Там им показывают фильмы с одним и тем же человеком, снова и снова. На работе, дома, на отдыхе, в кругу семьи. Потом идет изображение-триггер, которое вызывает Штази-огоньки и объединяет детей между собой. Понимаешь, это так действует… у каждого поодиночке способности слабые даже после подготовки, но когда они вместе, сила возрастает… есть какое-то математическое слово… – Экспоненциально, – сказал Люк. «Не помню. Я устала. Главное, что с помощью этих детей устраняют некоторых людей. Иногда это выглядит как несчастный случай. Иногда как самоубийство. А на самом деле их ликвидируют дети. Например, тот политик, Марк Берковиц. Его ликвидировали дети. Или Джанги Гафура, который якобы случайно подорвался при изготовлении взрывчатки в провинции Кундуз года два назад. Так вот, это тоже сделали дети. А до того были сотни других, только за то время, что я в Институте. На первый взгляд – никакой связи и смысла, как с тем аргентинским поэтом шесть лет назад, который выпил щелок… То есть я не вижу никакой связи, но она есть, потому что мир до сих пор существует. Миссис Сигсби, шефиня, как-то сравнила нас с людьми, постоянно вычерпывающими воду из лодки, которая иначе потонет. И я ей верю». Морин снова потерла глаза и подалась вперед, пристально глядя в камеру. «Нужно постоянно пополнять запас детей с высоким НФМ, потому что на Дальней половине они долго не живут. У них начинаются головные боли, которые все усиливаются и усиливаются. И всякий раз, как дети видят Штази-огоньки или доктора Хендрикса с бенгальским огнем, они теряют часть своей личности. Под конец, когда их отправляют на Овощебазу – так персонал называет между собой Палату А, – они уже выглядят так, будто у них деменция или последняя стадия Альцгеймера. А потом они умирают. Обычно от воспаления легких, потому что на Овощебазе специально поддерживают низкую температуру. Иногда такое впечатление… – она пожала плечами, – что они просто забывают, как сделать следующий вдох. А для избавления от трупов в Институте есть ультрасовременный крематорий». Эшворт чуть слышно охнул. «Персонал Дальней половины работает вахтовым методом – несколько месяцев в Институте, потом несколько месяцев отпуск. Иначе нельзя, потому что атмосфера действует разрушающе. Но поскольку среди них нет никого с высоким НФМ, у них это разрушение идет медленнее, а некоторых и вовсе не затрагивает». Она перевела дух и отпила воды. «Два врача находятся там почти постоянно, и оба сходят с ума. Я знаю, поскольку бывала там. Экономки и уборщицы работают более короткими вахтами – сколько-то на Ближней половине, сколько-то на Дальней. Персонал столовых тоже. Понимаю, это трудно уложить в голове, да и рассказала я не все, но уж сколько смогла. Мне пора идти, однако прежде я кое-что тебе покажу, Люк. Тебе и тем, кто это с тобой смотрит. Зрелище тяжелое; надеюсь, ты досмотришь до конца, потому что ради этих кадров я рисковала жизнью». Она судорожно вдохнула и попыталась выдавить улыбку. Люк заплакал, поначалу беззвучно. «Люк, помочь тебе бежать было самым трудным решением в моей жизни, хотя смерть уже смотрит мне в лицо, а после смерти, не сомневаюсь, меня ждет ад. Трудным, потому что если теперь лодка затонет, то по моей вине. Я должна была выбирать между тобой и, возможно, миллиардами людей, которые, сами того не зная, живут благодаря Институту. Я выбрала тебя, и да простит меня Бог». Экран стал синим. Тэг потянулся к клавиатуре ноутбука, но Тим схватил его за руку: – Погоди. По экрану побежали линии, послышался треск, затем началось новое видео. Камера двигалась по коридору, застеленному толстым синим ковром. Постоянно слышался громкий шорох, и время от времени картинка сменялась темнотой, словно захлопывалась створка. Морин снимает видео, подумал Люк. Снимает через дырку, прорезанную в кармане формы. А шорох оттого, что ткань трется о микрофон. Он сомневался, что мобильные ловят сигнал в глухих лесах северного Мэна, но был почти уверен, что в Институте они настрого запрещены, поскольку камера будет работать и там. Если бы Морин поймали, дело бы не ограничилось вычетом из зарплаты или увольнением. Она и впрямь рисковала жизнью. От этой мысли слезы у Люка полились еще сильнее. Венди Галликсон обняла его за плечи, и мальчик с благодарностью прижался к ней, не отрывая взгляда от экрана. Вот она, Дальняя половина. То, чего он избежал. Место, где сейчас Авери. Камера миновала двустворчатые двери справа. Морин на мгновение повернулась, показывая зрителям кинозал с двумя десятками плюшевых кресел. Там сидели двое детей. – Девочка что, курит? – изумилась Венди. – Да, – ответил Люк. – На Дальней половине сигареты тоже наверняка разрешены. Девочку я знаю. Ее зовут Айрис Стэнхоуп. Ее забрали до того, как я сбежал. Жива ли она? И если жива, способна ли еще думать? Камера вновь показала коридор. Еще двое детей прошли, глянув на Морин без всякого интереса. Появился смотритель в красном. Его голос был приглушен карманом, в котором лежал телефон, однако это не помешало разобрать слова. Он спросил Морин, рада ли та возвращению. Морин в ответ спросила, похожа ли она на ненормальную, и смотритель рассмеялся. Он что-то сказал про кофе, но за шуршанием ткани Люк не разобрал, что именно. – У него пистолет, что ли? – спросил шериф Джон. – Шокер, – ответил Люк. – Ну, знаете, электрошокер. Там есть регулятор, который повышает напряжение. – Не может быть! – воскликнул Фрэнк Поттер. Камера миновала еще одни двустворчатые двери, на сей раз слева, сдвинулась еще немного вперед и остановилась перед закрытой дверью с надписью красной краской: «ПАЛАТА А». Морин тихо проговорила: «Это Овощебаза». На экране появилась ее рука в синей латексной перчатке, держащая ключ-карту. Если не считать цвета (ярко-оранжевого), карта выглядела в точности как та, которую украл Люк. Впрочем, он подозревал, что на Дальней половине за картами следят бдительнее. Морин приложила карту к электронному квадратику над дверной ручкой, раздался щелчок, и экономка открыла дверь. За дверью был ад. 24 Сиротка Энни болела за «Светлячков», колумбийскую бейсбольную команду из низшей лиги, и теплыми летними вечерами обычно слушала у себя в палатке их матчи. Она радовалась за игроков, которых забирали в бингемтонскую команду класса АА, «Громкие пони», хотя ей было жаль с ними расставаться. После игры она немного спала, затем просыпалась и настраивалась на передачу Джорджа Оллмена – узнать, что происходит в «увлекательном мире сверхъестественного», как выражался Джордж. Сегодня, впрочем, ее занимал спрыгнувший с поезда мальчик. Она решила сходить к управлению шерифа и по возможности что-нибудь выяснить. В участок ее, вероятно, не пустят, но Фрэнки Поттер и Билли Уиклоу иногда выходили покурить в проулок, где у нее был надувной матрас и съестные припасы. Если очень попросить, возможно, Фрэнки и Билли расскажут историю мальчика. В конце концов, она его отмыла и какое-то время утешала, так что ее любопытство вполне обоснованно.