Впрочем, что после драки-то кулаками махать? Во всяком случае, они не пустили свои денежки на ветер. Возможно... и все равно он не мог понять и, тем более, простить тех, кто устроил им эту мясорубку. Обрести внутренний покой значило притушить костер ненависти к безыменным бюрокретинам, творящим зло во имя национальной безопасности или чего-то там еще. Хот какие же они безыменные: вот один стоит перед ним – глаза пустые, нервный тик, бессмысленная улыбка. Жалости к Кэпу он не испытывал. САМ ВИНОВАТ, ПРИЯТЕЛЬ. – Ну как, Энди? – спросил Кэн. – Готовы? – Да, – сказал Энди. – Вы не возьмете одну сумку? В опустошенном взгляде Кэпа промелькнул обманчивый блеск – жалкий намек на былую проницательность. – А вы их проверили? – рявкнул он. Там змей нет? Энди подтолкнул его несильно. Надо было экономить силы для чрезвычайных обстоятельств. – Берите, – сказал он, показывая на одну из сумок. Кэп подошел и взял. Энди подхватил вторую. – Где ваша машина? – У подъезда, сказал Кэп. – Только что подогнали. – Нас будут... проверять? – Подразумевалось: НАС НИКТО НЕ ЗАДЕРЖИТ? – С какой стати? – искренне удивился Кэп. – Вы ведь со мной. Пришлось удовлетвориться этим ответом. – Сейчас мы выйдем на улицу, – сказал Энди, – и поставим сумки в багажник... – В багажник, да, – вставил Кэп. – Я его утром проверил. – А потом подъедем к конюшням и заберем мою дочь. Есть вопросы? – Нет. – Отлично. Тогда вперед. Они вышли в коридор и направились к лифту. В холле им встретились несколько человек, спешивших по делам. Они проходили мимо, украдкой броса взгляды на Кэпа. Выйдя из лифта, Кэп провел Энди через бальный зал в просторный вестибюль. За конторкой сидела не рыжеволосая Джози – она дежурила в тот день, когда Кэп послал Эла Стейновица в Гастингс Глен, и за последнее врем круто пошла в гору, – а лысеющий молодой человек, потевший над учебником программирования. В руке он держал желтый фломастер. Заслышав шаги, он оторвался от книжки. – Ну что, Ричард, – сказал Кэп, – добиваешь учебник? Ричард засмеялся. – Скорее он меня добивает. – Молодой человек с любопытством посмотрел на Энди. Тот постарался придать своему лицу неопределенное выражение. Кэп сунул большой палец в щель, раздался щелчок. На приборной панели зажегся зеленый свет. – Пункт назначения? – спросил Ричард. Вместо фломастера он вооружилс шариковой ручкой, которая зависла над регистрационным журналом в переплете. – Конюшни, – односложно ответил Кэп. – Захватим дочь Энди – и наши птички улетели. – С военно-воздушной базы в Эндрюсе, – поправил его Энди и дал посыл. Сейчас же в мозг, как тупой нож, вонзилась боль. – База в Эндрюсе, – понимающе кивнул Ричард и записал это в журнал вместе с временем вылета. – Желаю удачи. Их встретил солнечный октябрьский день с легким ветерком. Кэповска «Вега» стояла у выхода, перед которым делала кольцо подъездная дорога, посыпанная белой кирпичной крошкой. – Дайте мне ключи, – сказал Энди. Взяв у Кэпа связку, он открыл багажник, и они сложили туда сумки. Энди захлопнул багажник и вернул ключи. – Поехали. Кэп сделал петлю вокруг пруда, держа курс на конюшни. Когда они отъезжали, Энди увидел, что какой-то мужчина в тренировочной бейсбольной фуфайке бежит к дому, откуда они только что вышли. Его кольнуло беспокойство. Кэп остановил машину у самых конюшен; дверь была открыта. Он потянулся за ключами, и Энди пришлось легонько стукнуть его по руке. – Не надо. Пусть мотор работает. Идемте. – Он вылез первым. В голове стучало, боль ритмично пульсировала в мозгу, но это было терпимо. Пока. Кэп вылез из машины и в нерешительности остановился. – Я туда не пойду, – сказал он. Его глаза так и бегали в орбитах. – Там темно. Они любят темноту. Они прячутся. Они кусаются. – Там нет змей, – сказал Энди и дал слабый посыл. Этого хватило, чтобы Кэп тронулся с места, однако с большой неохотой. Они вошли внутрь. В первое мгновение Энди похолодел от мысли, что ее нет. Он ровным счетом ничего не видел после яркого уличного света. Здесь было жарко и душно. Отчего-то беспокойно вели себя лошади – они всхрапывали и били копытами в стойлах. Глаза никак не могли привыкнуть к темноте. – Чарли? – позвал он дрогнувшим взволнованным голосом. – Чарли? – Папа! – крикнула она, и его захлестнула радость – радость, котора сменилась ужасом, ибо голос ее звенел от страха. – Папочка, не входи сюда! Не входи... – Боюсь, что уже поздно, – раздался голос откуда-то сверху. – Чарли, – тихо позвал голос. Откуда-то сверху, но откуда? Казалось, он звучал отовсюду. Внутри у нее так и вспыхнула ярость, раздуваемая чудовищной несправедливостью происходящего, – этому не будет конца, их поджидают за каждым поворотом, им отрезают все пути к бегству. Она почувствовала, как мгновенно подступило нечто. В последнее время оно держится у самой поверхности – так и просится наружу. Вот и с этим, который привел ее сюда... ей стоило только подумать о том, чтобы он бросил пистолет, как его обжег горячий металл. Пусть еще скажет спасибо, что патроны в обойме не взорвались. Вот уже подступает этот жар и начинает расходиться во все стороны, точно она, Чарли, – немыслимая батарея отопления или что-то в этом роде. Она прочесывала взглядом сеновал – нет, не видно. Сплошные ряды тюков. Сплошная темень. – Я здесь, Чарли. – Голос звучал громче, но по-прежнему спокойно. Он врезался лучом прожектора в туман ее слепой ярости. – Спустись вниз! – закричала Чарли. Она вся дрожала. – Спустись вниз, пока я все не подожгла! Я ведь могу! – Можешь, я знаю, – тихо отозвался голос. Да, он несся ниоткуда и одновременно отовсюду. – Но если ты это сделаешь, сгорят лошади. Слышишь, что с ними творится? Она услышала. Только сейчас услышала, когда он сказал. Лошади обезумели от страха, они храпели и бились в запертые двери. Среди них был и Некромансер. У нее сжалось горло. Перед глазами возникла ферма Мэндерсов, огненные зигзаги в траве, обугленные цыплята. Она устремила взгляд к спасительному корыту с водой, близкая к панике. Она кое-как сдерживала силу, дрожавшую на пределе, готовую в любую секунду (назад) вырваться наружу (НАЗАД!) и смести все на своем пути. (НАЗАД, НАЗАД, СЛЫШИШЬ, НАЗАД!) На этот раз из корыта не просто повалил пар – в мгновение ока вода превратилась в яростно бурлящее варево. В следующее мгновение хромированный кран над корытом сорвался с резьбы, закрутился пропеллером. Насадка выстрелила из трубы, как из пушки, и пролетев через весь коридор, врезалась в дальнюю стену. Из трубы хлынула вода. Холодная. Ей передалось это ощущение прохлады. Но вода уже начинала испаряться, и проход между стойлами заволокло молочным туманом. Свернутый в бухту зеленый пластмассовый шланг, висевший на стене рядом с трубой, стал плавиться, одно кольцо за другим. (НАЗАД!) Но она уже обуздывала стихию, постепенно усмиряла ее. Прежде это было невозможно – стихия угомонилась бы не раньше, чем произвела намеченные разрушения. Сейчас она научилась как-то сдерживать эту силу... да только сила с тех пор выросла неизмеримо! Ее лихорадило. – Чего тебе еще надо? – спросила она, понижая голос. – Почему ты не даешь нам уйти? Испуганно, на высокой ноте заржала лошадь. Чарли нетрудно было понять, что с ней там творится. – Кому придет в голову, что можно дать вам уйти, – сказал Рэйнберд все так же тихо. – Даже твоему отцу, думаю, не придет. Ты опасна, Чарли. И ты это знаешь. Если мы дадим тебе уйти, завтра тебя захватят агенты какой-нибудь другой стороны. Я не шучу, можешь быть уверена. – Я не виновата! – крикнула она. – Оно конечно, – раздумчиво сказал Рэйнберд. – Не виновата. Только это все фигня. Я не думаю об этом факторе-зет. И никогда не думал. Я думаю о тебе одной, Чарли. – Все ты врешь! – пронзительно крикнула она. – Ты обманывал меня, притворялся, что ты... Она остановилась. Рэйнберд одним махом перелез через ряд тюков и уселся на край сеновала, свесив ноги. На коленях у него лежал пистолет. Его лицо выплыло на нее, как выщербленная луна. – Разве я врал тебе? Нет. Просто я переиначивал правду. И делал это, чтобы спасти тебя, Чарли. – Нагло врешь! – прошептала она и с ужасом почувствовала, как ей хочется ему поверить. Глаза щипало от подступивших слез. Она слишком устала, и ей очень хотелось поверить ему, поверить в то, что она ему действительно небезразлична. – Ты отказывалась участвовать в тестах, – продолжал Рэйнберд. – Твой отец тоже. Как по-твоему, чем бы кончилось? Думаешь, они бросились бы извиняться: «Ах, это недоразумение»... и выпустили вас на волю? Ты же видела их в деле, Чарли. Видела, как они ранили этого Мэндерса. Они вырывали ногти у твоей матери, а потом они ее у... – Хватит! – страдальчески закричала она. Неусмиренная стихия вновь напомнила о себе, угрожающе подступив к самому краю. – Не хватит, – сказал он. – Пора тебе узнать правду. Я сдвинул тебя с мертвой точки. Я заставил их плясать вокруг тебя. Ты думаешь, расстарался, потому что это моя работа? С...тобой я хотел на мою работу. И на всех этих... Кэпа, Хокстеттера, Пиншо, Джулза, что привел тебя... Все они дерьмо. Она, как загипнотизированная, смотрела на зависшее над ней лицо. Сегодня его глаз не был закрыт повязкой, и этот щелевидный с извивами провал казался напоминанием о каком-то ночном кошмаре. – Я не соврал тебе про это. – Он поднес руку к лицу. Его пальцы легко, почти любовно ощупывали шрамы на подбородке, до мяса содранную щеку, выжженную глазницу. – Да, я переиначил правду. Не было ни ямы в земле, ни конговцев. Меня оприходовали свои. Потому что они были такое же дерьмо, как эти. Чарли не понимала, не могла вникнуть, о чем он. Голова у нее шла кругом. Разве он не знает, что стоит ей захотеть, и он превратится в хрустящий хлебец? – Но все это дело десятое, – сказал он. – Все, кроме нас с тобой. Между нами должна быть ясность. Полная ясность. Больше ничего. Чарли. Внутренний голос подсказывал ей, что он говорит правду, – но за его словами лежит еще другая, скрытая правда. То, чего он не договаривал. – Поднимись ко мне, – сказал он, – и мы здесь все обсудим. Это был своего рода гипноз. И отчасти телепатия. Она ведь догадывалась о той, скрытой правде, однако ноги сами несли ее к лестнице, что вела на сеновал. Нет, не о каких-то там обсуждениях он ей сейчас говорил. Он говорил о том, что надо разом со всем покончить. С сомнениями, горечью, страхом... с искушением зажигать костры один другого больше, пока не случитс непоправимое. При всем безумии, при всей своей извращенности, слова этого человека убеждали ее в том, что он ей предан, предан как никто. И... да, это правда, в глубине души она желала этого. Желала конца и освобождения. И поэтому она шла к лестнице и уже взялась за перекладину, когда раздался голос отца. – Чарли? – позвал он, и чары разрушились. Она выпустила перекладину; внезапно все увиделось с ужасающей ясностью. Она повернулась: отец стоял в проеме. Первая мысль (как ты потолстел, папа!) пронеслась в мозгу так быстро, что на не успела отдать себе в этом отчет. Толстый, худой – какая разница, она узнала бы его с закрытыми газами; любовь к нему брызнула живой водой – и вмиг рассеялись чары Рэйнберда, точно колдовской туман. И стало яснее ясного: что бы ни значил Джон для нее, для ее отца он означал одно – смерть.