— Прости, что спорил с тобой. — Ты позвонишь, если я тебе понадоблюсь? Я все еще беспокоюсь. — Да, — сказал он, попрощался и повесил трубку. Несколько секунд Морт стоял возле телефона, ожидая, что непременно вот-вот разразится слезами. Но слезы ушли. Вероятно, это было по-настоящему ужасно. Слезы ушли. ГЛАВА 39 От мерного стука дождя Морт сделался тупым и равнодушным. Он развел в камине небольшой огонь, придвинул стул и попытался прочитать статью в «Харпере», но начал клевать носом, вздрагивая всякий раз, когда его подбородок падал на грудь и из горла вылетал громкий храп. Надо было купить сигареты, подумал он. Несколько затяжек меня бы взбодрили. Но Морт не купил сигарет и вовсе не был уверен в том, что они могли бы его взбодрить. Это была не усталость, а последствия перенесенного шока. В конце концов он добрел до кушетки, поправил подушки и лег. В темное стекло возле его щеки стучал холодный дождь. Только однажды, подумал Морт. Я сделал это только однажды. И провалился в глубокий сон. ГЛАВА 40 Во сне он попал в самый большой в мире школьный класс. Стены тянулись вдаль на целые мили. Каждая парта была горой, серые квадраты кафеля простирались среди них бесконечной равниной. Часы на стене — огромное холодное солнце. Дверь в коридор закрыта, но Мортон Рейни все-таки прочитал слова; написанные на гофрированном стекле: УЧЕБНАЯ КОМНАТА ДОМАШНЕЙ КОМАНДЫ ПРОФ. ДЕЛЛАКОУРТ Фамилию написали неправильно, подумал Морт. В ней должна быть всего одна буква «л». Но внутренний голос сказал, что он не прав. Морт стоял на гигантской, простирающейся вдаль канавке для мела, прибитой к огромной доске, и держал кусок мела размером с бейсбольную биту. Он хотел опустить руки, которые ужасно болели, но не мог. Ему нужно было пятьсот раз написать на доске одно и то же предложение: Я не списывал у Джона Кинтнера. Должно быть, он написал его уже четыре сотни раз, но этого было мало. Воровать у человека работу, которая составляла единственную ценность в его жизни, было непростительно. Поэтому теперь он должен был писать, писать и писать и не обращать внимания на голос разума, который пытался прокричать ему, что это всего лишь сон и правая рука болит совсем по другой причине. Мел скрипел. Отвратительно. Пыль, едкая и почему-то знакомая — очень знакомая, — сыпалась ему на лицо. Наконец Морт окончательно выбился из сил. Его руки опустились, словно их оттянули сумки, набитые свинцовыми ядрами. Он повернулся на канавке для мела и увидел, что в огромном классе была занята только одна парта. За партой сидел молодой парень с деревенским лицом: с такими лицами ходят по борозде за мулами. Светло-каштановые волосы гвоздями торчали на его голове; грубые, побитые и поцарапанные руки были сложены на парте. Он смотрел на Морта бледными, глубоко посаженными глазами. Я знаю тебя, произнес Морт во сне. Верно, бродяга, сказал Джон Кинтнер с протяжным южным акцентом. Только у меня чужие руки и ноги. А теперь продолжай писать. И не пять сотен раз. Пять тысяч. Морт снова обернулся к доске, но в этот момент его нога соскользнула с края канавки, и, пронзительно закричав, он вывалился из нее наружу и полетел в сухом, пропитанном мелом воздухе, и Джон Кинтнер смеялся, а он… ГЛАВА 41 …проснулся на полу. Его голова каким-то образом оказалась под подлым кофейным столиком, Морт хватался за ковер и кричал визгливым, пронзительным голосом. Он был на озере Тэшмор. Не в каком-то таинственном, циклопических размеров школьном классе, а на озере.., и в тумане на востоке всходило солнце. Со мной все в порядке. Мне просто снился сон, и со мной все в порядке. Но это было не так. Потому что теперь это был не сон. Джон Кинтнер существовал в реальности. Господи, как же он мог забыть Джона Кинтнера?! Морт посещал колледж в Бейтсе и специализировался на изучении художественной литературы. Позже, рассказывая о первых шагах молодого литератора, он говорил своим ученикам, что, выбирая такую специализацию, мужчина или женщина совершают самую крупную ошибку в своей жизни, если они хотят писать романы для того, чтобы зарабатывать этим на жизнь. Эти слова он повторял при любой возможности. — Идите работать на почту. Фолкнер так и сделал. Ученики смеялись. Они любили слушать учителя, а сам он был доволен, когда ему удавалось развеселить класс. Это было лучше всего — вряд ли он или кто-то другой действительно могли научить их писательскому ремеслу. А когда занятия подходили к концу, учитель всегда испытывал облегчение. Ученики вызывали у него беспокойство. Он полагал, что причиной этому был Джон Кинтнер. Морт так и не вспомнил, действительно ли Кинтнер был родом из Миссисипи, но полагал, что это было именно так. Впрочем, Кинтнер мог приехать из любого другого южного штата — из Алабамы, Луизианы или из какого-нибудь рабочего городка северной Флориды. Морт посещал колледж в Бейтсе много лет назад, и с тех пор ни разу не вспомнил о Джоне Кинтнере, который теперь — неожиданным и совершенно необъяснимым образом — всплыл в его памяти. Это неправда. Ты думал о нем прошлой ночью. Хочешь сказать, что он мне снился, быстро поправил себя Морт, но этот противный тоненький голосок внутри него настаивал на своем. Нет, еще раньше. Ты думал о нем, когда разговаривал с Шутером по телефону. Морт не хотел думать об этом. Он не должен думать об этом. Джон Кинтнер остался в прошлом: Джон Кинтнер не имел никакого отношения к тому, что происходило теперь. Морт встал и в молочном предутреннем свете побрел, пошатываясь, на кухню, чтобы сварить себе крепкий кофе. Побольше крепкого кофе. Но противный тоненький голосок не отставал. Морт взглянул на кухонные ножи, подвешенные к магнитной панели, купленной когда-то Эми, и подумал о том, что если бы он мог зарезать этот тоненький голосок, то немедленно бы сделал это. Ты думал, что поколебал его, что тебе удалось нанести ему сокрушительный удар. Ты думал, что история снова вернулась к главному пункту: к рассказу и обвинению в плагиате. Шутер хотел помыкать тобой, как мальчишкой из колледжа. Как жалким мальчишкой из колледжа. Как… — Заткнись! — рявкнул Морт. — Убирайся к черту. Голос замолчал, но Морт уже не мог забыть о Джоне Кинтнере. Насыпая трясущейся рукой в кофеварку зерна, Морт подумал о том, как настойчиво и упорно он повторял, что не крал рассказ у Шутера и что вообще никогда не занимался плагиатом. И все-таки он это сделал. Однажды. Только однажды. — Но ведь это было так давно, — прошептал Морт. — И к этому делу не имеет никакого отношения. Наверное, так оно и было, только остановить воспоминания было уже невозможно. ГЛАВА 42 Он учился на предпоследнем курсе. Шел весенний семестр. В классе художественной литературы он был посвящен созданию короткого рассказа. Преподавал парень по имени Ричард Перкинс-младший, который написал два романа, получивших очень хорошие рецензии, но так и не признанных читателями, — из всего тиража продали всего несколько экземпляров. Морт попробовал прочесть один из них и решил, что хорошие рецензии и равнодушие читателей вызваны одной и той же причиной: книги были непонятными. Но парень оказался неплохим учителем — во всяком случае, развлекал дюжину своих учеников. Одним из них был Джон Кинтнер. Кинтнер только что поступил в колледж, но получил специальное разрешение на посещение этих занятий. И Морт не мог не признать, что парень его заслуживал. Пусть он и простой работяга с Юга, но этот простак, несомненно, обладал литературным талантом. За время семестра каждый из них должен был написать шесть коротких рассказов или три длинных. Раз в неделю Перкинс зачитывал один из рассказов, который, по его мнению, мог вызвать оживленную дискуссию. На следующем занятии студенты должны были высказать свое мнение о прослушанном. Обычная схема. И вот, на какой-то неделе, Перкинс прочел им рассказ Джона Кинтнера. Он назывался… Как же он назывался? Морт повернул кран, чтобы налить в кофеварку воды, но замер и, прислушиваясь к звуку льющейся воды, невидящими глазами уставился в туман за стеклянной стеной. Черт побери, ты же прекрасно знаешь, как он назывался. «Секретное окно, секретный сад». — Ничего подобного! — обиженно завопил Морт на весь дом; потеряв терпение, он преисполнился решимости раз и навсегда заткнуть этот противный тоненький голосок.., и неожиданно вспомнил. — «Лютик на дороге», — пронзительно закричал он. — Рассказ назывался «Лютик на дороге», и он не имеет никакого отношения.., ни к чему! Хотя это было не совсем так. Но Морт вовсе не нуждался в том, чтобы какой-то настырный голосок, звучащий где-то в глубине его больного мозга, постоянно указывал бы ему на это. Позднее в печати появилось три или четыре рассказа Кинтнера, а затем он где-то исчез (Морт догадывался, что во Вьетнаме — именно там все они исчезали в конце шестидесятых, во всяком случае молодые). «Лютик на дороге» был не лучшим его рассказом.., но достаточно добротным. Кинтнер определенно был лучшим писателем в классе. Ричард Перкинс-младший выделял его из всех учеников, и Морт Рейни не мог с этим не согласиться, так как и сам считал, что Кинтнер писал гораздо лучше, чем Ричард Перкинс-младший. А когда все это осталось в прошлом, Морт поверил, что лучшим был он. Но был ли он лучше Кинтнера? — Да-а… — промычал он себе под нос, включая кофеварку. — Я был вторым. Да. Морт был вторым, и это приводило его в ярость. Он знал, что большинство студентов посещают эти занятия только для того, чтобы убить время, потешить свое самолюбие перед тем, как окончательно проститься с детством и осесть в своих кабинетах и офисах, которые и станут для них настоящим рабочим местом. Творческая деятельность большинства из них будет заключаться в написании статеек для местных газет и сочинении рекламных объявлений о моющем порошке. Морт же поступил в класс Перкинса, будучи совершенно уверен, что станет первым, потому как другого пути у него просто не было. По этой же причине появление в классе Джона Кинтнера стало для Морта потрясением. Он вспомнил, как однажды попытался поговорить с парнем.., но Кинтнер, который общался с одноклассниками только по необходимости, кажется, едва ли был способен произнести что-либо членораздельное. Если ему приходилось говорить вслух, он мямлил и запинался как мальчик испольщика, чье образование закончилось на четвертом классе. Очевидно, литература была для него единственной возможностью общения с миром. И ты украл у него рассказ… — Заткнись, — проворчал Морт. — Ради Бога, заткнись. Ты был вторым, и это приводило тебя в бешенство. Ты был счастлив, когда Кинтнер ушел, потому что после этого ты снова мог стать первым, каким был всегда. Да. Правда. А как-то, через год, когда Морт уже готовился к получению диплома, он мыл туалет в крошечной квартирке, которую снимал с двумя одноклассниками, и увидел стопку учебных рассказов, оставшихся после предыдущего семестра. В этой стопке оказался и один из рассказов Кинтнера. Как раз тот, что назывался «Лютик на дороге». Морт вспомнил, как сидел на потертом, пропахшем пивом ковре в своей спальне, читал рассказ и чувствовал, как снова внутри закипает старая зависть.