Теперь закачал головой Глен: – Нет, я не могу принять идею, что все мы – пешки в какой-то постапокалиптической игре добра и зла, какие бы сны нам ни снились. Черт побери, это иррационально! Стью пожал плечами: – Слушай, давай сейчас в это не углубляться. Я нахожу здравой твою идею дать ей право вето. Более того, я думаю, этого недостаточно. Мы должны дать ей право предлагать, а не только запрещать. – Но не абсолютное право на этой стороне Скалистых гор. – Нет, ее идеи должны получать одобрение Совета представителей, – ответил Стью, а потом добавил, лукаво усмехнувшись: – Но мы можем превратиться в резиновую печать для ее указов, а не наоборот. Наступила долгая пауза. Глен потирал лоб рукой. Потом заговорил: – Да, ты прав. Она не может быть главой номинально… по крайней мере мы должны учитывать, что у нее могут быть собственные идеи. А теперь я убираю мой затуманившийся хрустальный шар, Восточный Техас. Потому что матушка Абагейл – из тех, кого мы, занимающиеся социологией, называем ориентирующимися на других. – И кто эти другие? – Бог? Тор? Аллах? Крошка Герман[156]? Это не имеет значения. Означает это следующее: то, что она говорит, не всегда будет обусловлено нуждами общества или его устремлениями. Она будет слушать какой-то другой голос. Как Жанна д'Арк. Ты открыл мне глаза. Дело может закончиться теократией. – Тео-чем? – Все будет делаться по слову Божьему, – ответил Глен. Голос его звучал печально. – Стью, грезил ли ты в детстве о том, чтобы стать одним из семи высших жрецов ставосьмилетней негритянки из Небраски? Стью уставился на него. – Вина не осталось? – Все выпили. – Черт!.. – Да… Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а потом внезапно расхохотались. Матушка Абагейл никогда прежде не жила в таком красивом доме и, сидя на застекленном крыльце, вдруг вспомнила коммивояжера, который появился в Хемингфорде в тысяча девятьсот тридцать шестом или тридцать седьмом году. Что ж, таких сладкоголосых мужчин ей больше встречать не доводилось. Он мог убедить птичек слететь с дерева на землю. Она спросила этого молодого человека, которого звали мистер Дональд Кинг, какое у него дело к Эбби Фримантл, и он ответил: «Мое дело, мэм, – удовольствие. Ваше удовольствие. Вам нравится читать? Или, может, слушать радио? А может, просто сидеть, положив усталые ноги на скамеечку, и слушать мир, катящийся по большой боулинговой дорожке Вселенной?» Она признала, что все это ей нравится, не упомянув, что месяцем раньше продала радиоприемник «Моторола», чтобы заплатить за девяносто тюков сена. «Что ж, я продаю именно это, – продолжил сладкоголосый коммивояжер. – Мой товар можно назвать пылесосом «Электролюкс» со всеми приспособлениями, но в действительности это – свободное время. Включите его в электросеть – и откройте для себя новые просторы отдыха. А платежи будут почти такими же легкими, как домашняя работа». Депрессия была в самом разгаре, ей не удавалось выкроить двадцать центов, чтобы купить ленты для волос на дни рождения внучек, поэтому о покупке «Электролюкса» речь не шла. Но как сладко уговаривал этот мистер Дональд Кинг из города Перу, штат Индиана. Она могла поставить последний доллар, что он растопил сердце не одной белой женщины. У нее пылесос появился только после войны с нацистами, когда все вдруг смогли позволить себе что угодно, и даже у «белой рвани» в сарае на заднем дворе стоял «меркурий». Этот дом, расположенный, как написал ей Ник, в районе Мэрлтон-Хилл (матушка Абагейл подозревала, что до эпидемии здесь жили считанные черные), был оборудован всеми устройствами для облегчения жизни, о которых она когда-либо слышала, и теми, о которых даже не подозревала. Посудомоечная машина. Два пылесоса, один – исключительно для комнат второго этажа. Измельчитель пищевых отходов в раковине. Микроволновая печь. Стиральная машина и сушилка. На кухне еще стоял какой-то стальной ящик, и хороший друг Ника, Ральф Брентнер, объяснил ей, что это «мусородавилка». Засыпаешь туда сто фунтов мусора, а машина выдает тебе этот мусор блоком, размер которого не превышает скамейку для ног. Воистину чудеса никогда не заканчивались. Но если хорошенько подумать об этом, некоторые все-таки закончились. Она покачивалась на кресле-качалке, когда ее взгляд упал на розеточный блок, встроенный в плинтус. Вероятно, хозяева дома летом приходили сюда, чтобы послушать радио, а может, и посмотреть бейсбол по этому маленькому, изящному круглому телевизору. Что встречалось в их стране повсеместно, так это стенные розетки. Они были даже в ее доме-развалюхе в Хемингфорде. Эти розетки и не замечаешь… пока они работают. А когда перестают, понимаешь, насколько на них завязана твоя жизнь. Все свободное время, все удовольствие, о котором давным-давно вещал ей Дон Кинг, брали начало в этих стенных розетках. Когда же они переставали выполнять возложенные на них функции, приходилось привыкать к тому, что на всю эту бытовую технику вроде микроволновых печей и «мусородавилок» можно только бросить шляпу или положить пальто. Чего там, со смертью розеток ее маленький домик смотрелся привлекательнее, чем этот. Здесь кому-то приходилось приносить воду из Боулдер-Крик, и ее нужно было кипятить перед использованием, в целях безопасности. Дома она могла воспользоваться ручным насосом и накачать воды из колодца. Здесь Нику и Ральфу пришлось привезти уродливое сооружение, которое называлось «Порт-о-сэн». Они поставили его во дворе. А у нее сортир всегда стоял за домом. Она бы в мгновение ока променяла стиральную машину-сушилку «Мейтэг» на собственное корыто для стирки, но пришлось просить Ника привезти ей новое корыто, а Брэд Китчнер нашел ей доску для стирки и хорошее, привычное хозяйственное мыло. Они наверняка подумали, что она просто хотела доставить им лишние хлопоты, пожелав самолично стирать свои вещи – и столь часто, – но чистоплотность матушка Абагейл ценила почти так же высоко, как благочестие, никогда раньше не перепоручала свою стирку кому-то еще и теперь не собиралась менять свои привычки. Время от времени у нее случались маленькие неприятности, какие случаются у стариков, и пока она могла себя обслуживать, об этих неприятностях никому не полагалось знать. Разумеется, электричество вернется. Господь показал ей это во снах, среди прочего. Она знала многое о том, что здесь произойдет: что-то из снов, что-то из здравого смысла. Сны и здравый смысл так тесно переплетались, что она не могла сказать, откуда ей известно то или другое. Она отдавала себе отчет, что скоро люди перестанут бегать, точно куры с отрубленными головами, и начнут собираться вместе. Она не была социологом, как этот Глен Бейтман (который всегда смотрел на нее, как инспектор ипподрома смотрит на подставную лошадь), но знала, что люди через какое-то время потянутся друг к другу. Проклятие и благословение человечества заключалось в общительности людей. Если бы, к примеру, во время наводнения шесть человек плыли по Миссисипи на крыше церкви, она начали бы играть в бинго, как только крышу вынесло бы на мель. Сначала они захотят сформировать какое-то государство, возможно, поставив ее во главе. Она, конечно же, не могла такого допустить, пусть бы и очень хотела; на то не было Божьей воли. Пусть делают все, что должно делаться на этой земле. Подведут электричество? Отлично. Тогда она собиралась первым делом опробовать «мусородавилку». Потом пусть подведут газ, чтобы они не перемерзли этой зимой, как пчелы в улье. Пусть вносят свои резолюции и строят планы, ее это устраивало. Как раз в это она совать нос не собиралась. Только хотела настоять, чтобы Ник принял участие в руководстве этим государством и, возможно, Ральф. И этот техасец тоже годился, никогда не открывал рот, если говорили о том, чего он не понимал. Она полагала, что они захотят привлечь и этого толстого парнишку, этого Гарольда, и не собиралась их останавливать, хотя он ей не нравился. Заставлял нервничать. Все время улыбался, только улыбка эта не касалась его глаз. Он не грубил, говорил все правильно, но глаза напоминали два холодных кремня. Она чувствовала, что у Гарольда есть какая-то тайна. Вонючая и мерзкая, запрятанная в самую глубину сердца. Она понятия не имела, что это за тайна, Бог не пожелал открыть ей, следовательно, он не имел никакого значения для Его планов относительно этого сообщества. Ее тревожило, что этот толстый мальчик может войти в высший совет… но она ничего не собиралась говорить. Ее участие в их советах и совещаниях, не без самодовольства думала она, покачиваясь в кресле-качалке, связано исключительно с темным человеком. У него не было имени, хотя ему нравилось называть себя Флэггом… во всяком случае, сейчас. И на той стороне гор работа уже активно началась. Она не знала его планов, Господь скрыл их от ее глаз. Как и секреты, которые таились в сердце этого толстого юноши, Гарольда. Но знать что-то конкретное необходимости не было, потому что цель перед собой он ставил ясную и простую: уничтожить их всех. Она знала о нем на удивление много. Люди, которых притягивала Свободная зона, приходили в этот дом, чтобы повидаться с ней, и она их принимала, хотя иногда они очень утомляли ее… И они все хотели сказать ей, что им снились она и он. Он их ужасал, а она кивала, и утешала, и успокаивала как могла, но для себя отмечала, что в большинстве своем они не узнают Флэгга, если встретят на улице… если, конечно, он не захочет, чтобы его узнали. Они могли почувствовать его – ощутить волну холода, дрожь, или их могло внезапно бросить в жар, или они могли испытать короткий и резкий укол боли в ушах или висках. Но эти люди ошибались, думая, что у него две головы, или шесть глаз, или большие острые рога, растущие из висков. Он, вероятно, практически не отличался от молочника или почтальона. Она догадывалась, что за сознательным злом скрывается подсознательная чернота. Этим отличались земные дети темноты; они ничего не могли создавать – только ломали. Бог-Создатель сотворил человека по своему образу и подобию, и это означало, что каждый, мужчина или женщина, под Божьим светом нес в себе частичку созидания, ощущал желание протянуть руку и придать миру какую-то рациональную форму. Темный человек хотел – и мог – только лишить мир приданной ему формы. Антихрист? Скорее антисоздатель. У него, разумеется, появились сторонники, в этом матушка Абагейл не видела ничего удивительного. Он умел лгать, а его отец был Отцом лжи. Им он представлялся большой неоновой вывеской, подвешенной высоко в небе, зачаровывающей переливающимися огнями. Они могли и не заметить, эти ученики-антисоздатели, что он, как и неоновая вывеска, снова и снова предлагает им одни и те же простые рисунки. Они могли и не осознать, что газ, который позволяет создавать такие симпатичные рисунки из хитросплетения труб, выпущенный из них, бесшумно улетит и растворится в атмосфере, не оставив после себя ни вкуса, ни запаха. Некоторые со временем сделают для себя неутешительный вывод: его королевству никогда не стать мирным. Сторожевые будки и колючая проволока на границах его владений будут служить и для того, чтобы не выпускать обращенных, и для того, чтобы не впускать захватчиков. И победа будет за ним? Ей никто не гарантировал обратного. Он знала, что ему известно о ее существовании, как ей – о его, и ничто не доставит ему большее удовольствие, чем увидеть ее костлявое черное тело распятым на кресте высоко в небе, чтобы вороны могли полакомиться тем, что найдут. Она знала, что распятые на кресте снились некоторым, помимо нее, но очень немногим. Они говорили об этом ей, однако, подозревала она, больше никому. И все это не давало ответа на вопрос. Победа будет за ним? Этого ей знать было не дано. Бог работал скрытно и как Ему нравилось. Он с радостью наблюдал, как многие поколения детей Израиля потели и выбивались из сил под египетским ярмом. Он с радостью отправил Иосифа в рабство и смотрел, как с его спины грубо сдирают роскошные многоцветные одежды. Он с радостью наслал на несчастного Иова сотню болезней. Он остался доволен, позволив повесить на дереве Сына Своего с написанной над Его головой злой шуткой. Бог был игроком – будь Он смертным, сидел бы за шахматной доской на крыльце магазина папаши Манна в Хемингфорд-Хоуме, играл бы и за белых, и за черных. Она думала, что для Него игра не просто стоила свеч: игра была свечами. Он все равно добьется своего, в угодное Ему время. Но не обязательно в этом году, не обязательно в этом тысячелетии… и она не переоценивала хитрость темного человека и его умение дурить других. Если он был неоном, то она – крохотной частичкой пыли, из каких образуются огромные облака над иссушенной землей. Всего лишь еще одним солдатом – правда, давно достигшим отставного возраста – на службе Господа. – Воля Твоя будет исполнена. – Она полезла в карман фартука за пакетиком с орешками «Плантерс». Ее последний врач, доктор Стаунтон, рекомендовал максимально исключить из рациона соль, но что он понимал? Она пережила обоих своих врачей, которые оберегали ее здоровье после того, как ей исполнилось восемьдесят шесть, и всегда съедала несколько соленых орешков, если ей того хотелось. От них ужасно болели десны, но вкус того стоил! Когда она жевала орешки, на дорожке, ведущей к крыльцу, появился Ральф Брентнер в надетой набекрень шляпе с пером. Постучав по двери крыльца, он снял шляпу. – Не спишь, матушка? – Не сплю, – ответила она с полным ртом. – Заходи, Ральф. Я не жую орешки, давлю их деснами. Ральф рассмеялся и поднялся на крыльцо. – У ворот люди, которые хотят поздороваться с тобой, если ты не слишком устала. Они приехали час тому назад. Хорошая компания, должен сказать. Главный у них из длинноволосых, но свое дело знает. Фамилия Андервуд. – Можешь привести их, Ральф. Все в порядке. – Хорошо. – Он повернулся, чтобы уйти. – Где Ник? – спросила она. – Не видела его сегодня, да и вчера тоже. Он слишком зазнался, чтобы заглядывать к землякам? – Он на водохранилище, – ответил Ральф. – Вместе с этим электриком, Брэдом Китчнером. Обследуют электростанцию. – Он потер крыло носа. – Утром я поехал с ними. Решил, что всем этим вождям нужен как минимум один индеец, чтобы кем-то командовать. Матушка Абагейл захихикала. Ей очень нравился Ральф. Простая душа, но по-житейски мудрый, он интуитивно знал, как что работает. Ее не удивило, что именно стараниями Ральфа появилось «Радио Свободной зоны», как все его теперь называли. Он относился к тем людям, которые не побоялись бы залить эпоксидной смолой трещину в тракторном аккумуляторе. Нет, он просто бы снял бесформенную шляпу, почесал лысеющую голову и улыбнулся бы, как одиннадцатилетний подросток, который выполнил все поручения и уже взялся за удочку. Такой человек всегда нужен, если дела идут не слишком хорошо, потому что именно такие, как он, зачастую могут предложить выход из положения, когда всем уже кажется, что они в тупике, из которого не выбраться. Он мог поставить нужный штуцер на шланг велосипедного насоса, если на шине стоял вентиль большего диаметра, чем полагалось по инструкции, и он знал, как заставить духовку издать такой забавный жужжащий звук, просто посмотрев на нее, но когда ему приходилось сталкиваться с табельными часами, он почему-то всегда приходил на работу слишком поздно, а уходил слишком рано, так что дело быстро заканчивалось увольнением. Он знал, что можно удобрять кукурузу свиным навозом, если смешать его с землей и соломой в должной пропорции, и он знал, как мариновать огурцы, но не мог понять, что такое договор о ссуде на покупку автомобиля и каким образом автомобильным дилерам всякий раз удавалось его надуть. Заявление о приеме на работу, заполненное Ральфом Брентнером, выглядело так, словно его пропустили через блендер «Гамильтон-Бич»… плюс грамматические ошибки, оторванные углы, кляксы и отпечатки жирных пальцев. Если перечислить все места, где он работал, создавалось впечатление, что он объехал земной шар на грузовом пароходе. Но когда начинала рваться живая ткань этого мира, именно ральфы брентнеры не боялись сказать: «Давай зальем все эпоксидкой и посмотрим, а вдруг схватится». И в большинстве случаев действительно схватывалось. – Ты хороший парень, Ральф, ты это знаешь? Один из лучших. – Так ты тоже, матушка. Конечно, ты не парень, но ты понимаешь, о чем я. Кстати, когда мы работали, приехал этот Редман. Хотел поговорить с Ником о вхождении в какой-то комитет. – И что говорит Ник? – Он написал пару страниц. Но если до этого дойдет, меня устроит все, что устроит матушку Абагейл. Верно? – Да что такая старая женщина, как я, может об этом сказать? – Много чего. – Ральф разом стал серьезным. – Мы здесь благодаря тебе. Как я понимаю, мы сделаем все, что ты захочешь. – Я хочу продолжать жить свободной, как всегда жила, как американка. Я хочу говорить, когда сочту нужным. Как американка. – Все это у тебя будет. – Остальные придерживаются такого же мнения, Ральф? – Будь уверена. – Тогда все отлично. – Она покачалась на кресле. – Пора всем браться за работу. Слишком многие болтаются без дела. Большинство просто ждет, чтобы кто-то сказал им, где можно спустить штаны и наложить. – Так я могу приступать? – К чему? – Ник и Стью спросили, смогу ли я отыскать печатный станок и, возможно, запустить его, если они обеспечат меня электричеством. Я им сказал, что никакого электричества не нужно, я просто пойду в старшую школу и найду самый большой ручной мимеограф. Им нужны листовки. – Он покачал головой. – Это ж надо! Семьсот штук! Тогда как нас здесь всего четыреста. – И девятнадцать у калитки, возможно, уже полегли от теплового удара, пока мы с тобой болтаем. Приведи их сюда. – Уже веду. – Ральф пошел к воротам. – Ральф! Он посмотрел на нее. – Отпечатай тысячу, – распорядилась она. Они вошли в калитку, которую открыл для них Ральф, и она ощутила свой грех, тот самый, который звала матерью греха. Отцом греха она полагала воровство; каждая из Десяти заповедей в принципе сводилась к одной: не укради. Убийство – это кража жизни, прелюбодейство – кража жены, корыстолюбие – тайное, крадущееся воровство, которое свивает гнездо в пещере сердца. Богохульство – кража имени Божьего, уведенного из Дома Господнего и отправленного бродить по улицам, как подзаборная шлюха. Она никогда особенно не воровала, разве что время от времени какую-нибудь мелочь. Матерью греха была гордыня.