– Ларри – человек, который сравнительно поздно нашел себя в жизни. – Судья откашлялся. – По крайней мере таким я его воспринимаю. Людям, которые не сразу находят себя, свойственна некоторая неуверенность. Они обладают всеми качествами, которые, как скажет нам любой учебник по гражданскому праву, должны быть у добропорядочного гражданина: он отстаивает свои убеждения, но не до фанатизма, учитывает факты, относящиеся к той или иной ситуации, но никогда не пытается их исказить, на властной позиции чувствует себя не в своей тарелке, но крайне редко уходит от ответственности, если она возлагается на него… или даже ему навязывается. В демократическом обществе такие люди становятся лучшими лидерами, поскольку крайне мала вероятность того, что они влюбятся во власть. Скорее наоборот. А когда что-то идет не так… например, умирает миссис Воллман… Мог ли это быть диабет? – прервал сам себя Судья. – Я думаю, да. Синюшная кожа, быстро наступившая кома… возможно, возможно. Но если так, где был ее инсулин? Может, она позволила себе умереть? Может, это было самоубийство? Судья вдруг замолчал, задумавшись, сцепив руки под подбородком, напоминая погруженную в размышления черную хищную птицу. – Вы хотели сказать, что происходит, если что-то идет не так, – мягко напомнила Люси. – Если что-то идет не так – Салли Воллман умирает от диабета, или внутреннего кровотечения, или чего-то еще, – такой человек, как Ларри, начинает винить себя. Люди, которых учебники по гражданскому праву превращают в идолов, редко умирают своей смертью. Мелвин Первис, лучший агент ФБР тридцатых годов, застрелился из табельного пистолета в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Когда убили Линкольна, он уже был преждевременно состарившимся человеком на грани нервного срыва. Мы привыкли наблюдать по национальному телевидению, как президенты увядают на наших глазах, из месяца в месяц, от недели к неделе… за исключением, разумеется, Никсона, который расцветал от власти, как вампиры расцветают от крови, и Рейгана, который оказался слишком глупым, чтобы стареть. Наверное, таким же был и Джеральд Форд. – Я думаю, есть что-то еще… – В голосе Люси слышалась грусть. Судья вопросительно посмотрел на нее. – Как там сказано? Я ворочаюсь досыта до самого рассвета? Судья кивнул. – Убедительное описание влюбленного мужчины, верно? Он смотрел на нее, удивленный ее осведомленностью. Люси пожала плечами, скривила губы в улыбке. – Женщины знают. Женщины практически всегда знают. Прежде чем он успел ответить, она ушла к шоссе, где рассчитывала найти Ларри, думающего о Надин Кросс. – Ларри!.. – Я здесь, – откликнулся он. – Чего не спишь? – Замерзла, – ответила она. Он сидел на валуне у дороги, скрестив ноги, словно медитировал. – Для меня местечко найдется? – Конечно. – Он подвинулся. Валун еще хранил тепло, накопленное за ушедший день. Она села. Он обнял ее. По прикидкам Люси, этим вечером они разбили лагерь примерно в пятидесяти милях восточнее Боулдера. И если бы выехали в девять утра, то к ленчу могли прибыть в Свободную зону Боулдера. Так называл это место мужчина из радио: Свободная зона Боулдера. Мужчину звали Ральф Брентнер, и он говорил (с некоторым смущением), что «Свободная зона Боулдера» – это, скорее, радиопозывной, но Люси эти слова нравились, нравилось их звучание. Оно было правильным. Как начало новой жизни. А Надин Кросс приняла это название почти что с религиозным рвением, словно талисман. Через три дня после того, как Ларри, Надин, Джо и Люси приехали в Стовингтон и нашли заброшенный Противоэпидемический центр, Надин предложила раздобыть си-би-радио и начать прослушивать все сорок каналов. Ларри обеими руками ухватился за эту идею – как, собственно, и за все идеи, высказываемые Надин, думала Люси. Она совершенно не понимала Надин Кросс. Ларри влюбился в нее, это не вызывало сомнений. Но Надин не желала иметь с ним ничего общего, вне рамок повседневного общения. В любом случае си-би-радио оказалось хорошей идеей, пусть и родилась она в голове лишенной эмоций – по отношению ко всем за исключением Джо – женщины. Это был самый простой способ найти другие группы и договориться о встрече, пояснила Надин. Ее слова привели к несколько странной дискуссии в их группе, которая к тому времени увеличилась до шестерых человек за счет Марка Зеллмана, сварщика из штата Нью-Йорк, и Лори Констэбл, двадцатишестилетней медсестры. А дискуссия вновь привела к нервному спору насчет снов. Лори первой выразила сомнения в том, что они точно знают, куда едут. Они следовали за изобретательным Гарольдом Лаудером и его компанией в Небраску. Разумеется, следовали, и не без причины: отрицать могущество снов было невозможно. От всех этих разговоров Надин впала в истерику. Ей не снилось никаких снов, повторяю, никаких чертовых снов. Если другие хотели продолжать упражняться в самогипнозе перед остальными – пожалуйста. Пока оставалась хоть какая-то рациональная основа для поездки в Небраску, вроде надписи в стовингтонском центре, она соглашалась туда ехать. Но хотела, чтобы все понимали: она едет туда не из-за всей этой метафизической чуши. С их позволения, она ставила на радио, а не на видения. Марк взглянул на напряженное лицо Надин и добродушно улыбнулся ей. – Если тебе не снятся сны, почему же прошлой ночью ты разбудила меня, разговаривая во сне? Надин побелела как полотно. – Ты называешь меня лгуньей? – чуть ли не прокричала она. – Потому что если так, одному из нас лучше немедленно уйти! Джо прижался к ней, заскулив. Ларри сгладил конфликт, переведя разговор на тему радио. И в последнюю неделю они принимали сигнал, только не из Небраски (откуда они собрались уезжать, еще не добравшись туда, – об этом им говорили сны, которые таяли, становясь не столь яркими и настойчивыми), а из Боулдера, штат Колорадо, расположенного в шестистах милях к западу. Его источником служил мощный передатчик Ральфа. Люси до сих пор помнила радостные, чего там, восторженные лица остальных, когда сквозь статические помехи до них долетел чуть гнусавый, с оклахомским выговором, голос Ральфа: «Это Ральф Брентнер, Свободная зона Боулдера. Если вы меня слышите, ответьте по каналу четырнадцать. Повторяю, по каналу четырнадцать». Они слышали Ральфа, но не располагали достаточно мощным передатчиком, чтобы дать о себе знать. Однако подъезжали все ближе и после того первого сообщения выяснили, что старая женщина, Абагейл Фримантл (хотя Люси всегда думала о ней как о матушке Абагейл), и ее группа прибыли в Боулдер первыми. С тех пор приходили и другие люди, по двое, по трое, а то и большими группами, до тридцати человек. К тому дню, когда они впервые услышали Брентнера, в Боулдере собралось уже порядка двухсот человек, а в тот вечер, когда связь стала двухсторонней – теперь-то мощности передатчика хватало за глаза, – более трехсот пятидесяти. С их группой общая численность могла дойти до четырехсот. – О чем задумался? – спросила Люси у Ларри, положив руку ему на плечо. – Я думал об этих часах и смерти капитализма. – Он кивнул на ее «Пульсар». – Казалось, что капитализм – основа основ, а зиждился он на мечте о красно-бело-синем «кадиллаке» и часах «Пульсар». Теперь у нас истинная демократия. Любая женщина Америки может иметь и электронные часы «Пульсар», и шубу из голубой норки. – Он рассмеялся. – Возможно, – кивнула она. – Но вот что я скажу тебе, Ларри. Я мало что смыслю в капитализме, однако кое-что знаю об этих часах за тысячу долларов. Проку от них – чуть. – Чуть? – Он удивленно посмотрел на нее, потом улыбнулся. Едва заметно, зато искренне. Люси порадовала эта улыбка, потому что предназначалась она ей. – Почему? – Потому что никто не знает, который нынче час, – весело ответила Люси. – Четыре или пять дней тому назад я спросила мистера Джексона, и Марка, и тебя – по очереди. Все вы назвали мне разное время и сказали, что у каждого часы хоть раз да останавливались… помнишь то место, где поддерживали точное время? Я читала об этом в каком-то журнале, пока ждала приема у врача. Это нечто. Они знали время с точностью до микромикросекунд. У них были и маятники, и солнечные часы, и еще много всякого. Теперь я иногда думаю о том месте, и меня это бесит. Все часы там, должно быть, остановились, а мой «Пульсар» за тысячу долларов из ювелирного магазина не может показывать время с точностью до секунды, хотя должен. Из-за гриппа. Чертова гриппа. Она выговорилась, и какое-то время они сидели молча. Потом Ларри указал на небо: – Посмотри туда. – Что? Куда? – Вверх и чуть правее. Она посмотрела, но ничего не видела, пока он не сжал ее щеки теплыми руками и не повернул голову к нужному участку неба. Тут Люси заметила, и у нее перехватило дыхание. Точка света, яркая, как звезда, но не мерцающая. Она быстро перемещалась по небу с востока на запад. – Господи, это самолет? – воскликнула она. – Ларри, это самолет? – Нет. Искусственный спутник. Будет вращаться и вращаться, наверное, еще лет семьсот. Они посидели, наблюдая за спутником, пока тот не скрылся за темной громадой Скалистых гор. – Ларри? – мягко спросила Люси. – Почему Надин это не признает? Насчет снов? Он едва заметно напрягся, и она пожалела, что затронула эту тему. Но раз уж затронула, решила, что не отступится… если только он резко ее не оборвет. – Она говорит, что не видит никаких снов. – Но она их видит… Марк не ошибся. И она разговаривает во сне. Как-то ночью говорила так громко, что разбудила меня. Теперь он смотрел на нее. И после долгой паузы спросил: – И что она говорила? Люси сосредоточилась, чтобы вспомнить все. – Она ворочалась в спальнике и повторяла снова и снова: «Не надо, он такой холодный, не надо, я не вынесу, если ты это сделаешь, он такой холодный, такой холодный». А потом она начала рвать волосы. Вырывать свои волосы во сне. И стонать. У меня от этих воспоминаний мурашки бегут по коже. – Людям снятся кошмары, Люси. Это не означает, что они… ну, о нем. – И лучше не говорить о нем с наступлением темноты? – Да, лучше не говорить. – Она ведет себя так, будто может сломаться, Ларри. Ты понимаешь, о чем я? – Да. – Он понимал. Хотя Надин и настаивала, что не видит снов, к тому времени, как они добрались до Хемингфорд-Хоума, у нее под глазами появились темные мешки. А в великолепных волосах прибавилось белизны. И если он прикасался к ней, она вздрагивала. Отскакивала от него. – Ты ведь любишь ее? – Ох, Люси!.. – В его голосе слышался упрек. – Нет, я просто хочу, чтобы ты знал… – Она яростно замотала головой, глядя на выражение его лица. – Я должна это сказать. Я вижу, как ты смотришь на нее… как она иногда смотрит на тебя, когда ты чем-то занят и это… это безопасно. Она любит тебя, Ларри. Но она боится. – Боится чего? Чего боится? Он вспомнил свою попытку заняться с ней любовью через три дня после так разочаровавшего их приезда в Стовингтон. Она еще больше ушла в себя… иногда вроде бы веселилась, но явно неискренне. Джо заснул. Ларри подсел к ней, и какое-то время они говорили не о происходящем вокруг, а о добрых, прежних временах. Потом он попытался поцеловать ее. Она оттолкнула его, отвернувшись, но лишь после того, как Ларри почувствовал все то, о чем только что сказала ему Люси. Он попытался снова, одновременно грубо и нежно, потому что очень ее хотел. И только на одно мгновение она уступила ему, показала, как это могло бы быть, если бы… Потом отпрянула, отодвинулась, побледнев, скрестила руки на груди, обхватив пальцами локти. Наклонила голову. Больше не делай этого, Ларри. Пожалуйста, не делай. Или мне придется забрать Джо и уйти. Почему? Почему, Надин? Что в этом такого особенного? Она не ответила, не подняла головы. Под глазами у нее проступали темные мешки. Я бы сказала, если б могла, наконец выдавила она и ушла, не оглянувшись. – Когда-то у меня была подруга, которая вела себя очень похоже. – Люси помолчала. – Я как раз заканчивала старшую школу. Ее звали Джолин. Джолин Мейджер. Она в старшей школе не училась. Бросила учебу, чтобы выйти замуж за своего бойфренда. Он служил на флоте. Замуж она выходила беременной, но ребенка потеряла. Муж частенько отсутствовал, а Джолин… ей нравилось веселиться. Ей нравилось, а муж был жутким ревнивцем. Сказал, что сломает ей обе руки и изуродует лицо, если узнает, что она наставляет ему рога. Можешь себе представить, какая у нее была жизнь? Муж приходит и говорит: «Слушай, я уплываю, любовь моя. Поцелуй меня, а потом мы покувыркаемся в кровати, и, между прочим, если я вернусь и мне скажут, что ты с кем-то путалась, я переломаю тебе руки и изуродую лицо». – Да, радости мало. – И через какое-то время она встретила этого парня, – продолжила Люси. – Тренера по физической подготовке в школе Берлингтона. Они встречались, шарахаясь от каждой тени, и я не знаю, действительно ли ее муж просил кого-то за ней приглядывать, но через некоторое время это уже не имело значения. Через некоторое время у Джолин поехала крыша. Она видела друга мужа в любом парне, ждущем автобуса на углу. Или в коммивояжере, который вроде бы следил за ней и Эрбом в дешевом мотеле, где они остановились, хоть находился этот мотель в глубинке штата Нью-Йорк. Или даже в копе, который объяснил им, как добраться до площадки отдыха, где они решили устроить пикник. Дело дошло до того, что она вскрикивала, если где-то в доме от ветра захлопывалась дверь, подпрыгивала всякий раз, когда кто-то поднимался по лестнице. А поскольку она жила в доме с семью квартирами, по лестнице всегда кто-то поднимался. Эрб испугался и ушел от нее. Он боялся не мужа Джолин – его пугала она сама. И прямо перед возвращением мужа у нее произошел нервный срыв. А все потому, что она слишком хотела любить… и потому, что он был безумно ревнив. Надин напоминает эту девушку, Ларри. Я ее жалею. Она мне не очень-то нравится, это так, но я ее искренне жалею. Она ужасно выглядит. – Ты считаешь, что Надин боится меня так же, как та девушка боялась своего мужа? – Возможно, – ответила Люси. – Но вот что я тебе скажу… кем бы ни был муж Надин, его здесь нет. Он невесело рассмеялся. – Пора возвращаться. Завтра будет тяжелый день. – Да. – Люси подумала, что он не понял, о чем она толковала. И внезапно расплакалась.