– Я намерен тебя убить, Мусорище. – Он улыбнулся. – Я намерен лишить тебя твоей злогребучей жизни. Но сначала мы прогуляемся к тому месту, где утром протискивались мимо столкнувшихся автомобилей. Ты сбросишь микроавтобус в пропасть. Тогда я смогу уехать и найти другой путь через горы. Я не собираюсь оставлять здесь мой гребаный автомобиль. – И раздраженно добавил: – Ни за что не оставлю! – Пожалуйста, не убивай меня, – прошептал Мусорный Бак. – Пожалуйста. – Если сбросишь этот «фолькс» меньше чем за пятнадцать минут, может, и не убью, – ответил Малыш. – Ты веришь в эту брень-хрень? – Да, – ответил Мусорник. Но он успел приглядеться к неестественно блестевшим глазам Малыша и, конечно же, не верил ему. Они направились к месту аварии. Мусорный Бак шагал впереди на подгибающихся ватных ногах. Малыш семенил следом, его кожаная куртка мягко поскрипывала. По кукольным губам гуляла рассеянная, почти нежная улыбка. К тому времени, когда они добрались до разбитых автомобилей, сумеречный свет потускнел окончательно. Микроавтобус лежал на боку. Трупы трех или четырех людей, которые ехали в нем, переплелись руками и ногами. К счастью, хорошенько разглядеть их в надвигающейся темноте не представлялось возможным. Малыш прошел мимо микроавтобуса и остановился на обочине, глядя на то место, которое они чудом проскочили десятью часами ранее. Один след от их колес остался, второй исчез вместе с частью обочины. – Нет! – резко бросил Малыш. – Здесь нам больше не проехать, если не расчистим дорогу. Не говори мне, я скажу тебе. На один короткий момент у Мусорного Бака возникло желание броситься на Малыша и попытаться столкнуть его в пропасть, но Малыш тут же повернулся. Револьверы он держал в руках, и они небрежно смотрели в живот Мусорного Бака. – Скажи, Мусорище, у тебя в голове появились плохие мысли? Не пытайся отрицать. Я читаю их, как злогребучую книгу. Мусорный Бак протестующе замотал головой из стороны в сторону. – Никогда не ври мне, Мусорище. Я этого не терплю. А теперь толкай этот микроавтобус. У тебя пятнадцать минут. Рядом на полустертой разметочной линии стоял «остин». Малыш распахнул пассажирскую дверь, небрежно вытащил раздувшийся труп девочки-подростка (кисть оторвалась, и Малыш отшвырнул ее, словно куриную ножку, которую только что обглодал), уселся на ковшеобразное сиденье, оставив ноги на асфальте. Добродушно махнул револьверами в сторону трясущегося всем телом Мусорного Бака. – Время уходит, старина. – Малыш откинул голову и запел: – Ох… вот Джонни идет и свой пестик несет, он у нас с одним яйцом, на родео хочет он[150]… давай, Мусорище, не тяни, осталось только двенадцать минут… аламанд налево, аламанд направо[151], давай, гребаный тупица, упирайся правой ногой… Мусорник привалился к микроавтобусу. Уперся ногами и толк нул. Микроавтобус сдвинулся к пропасти на пару дюймов. В его сердце вновь начала расцветать надежда – этот неуничтожимый сорняк человеческой души. Малыш был нелогичным и импульсивным, безумнее сортирной крысы, как сказали бы Карли Ейтс и его дружки. Возможно, если он действительно сбросит микроавтобус в пропасть и расчистит путь для драгоценного «дьюса»-купе Малыша, этот псих все-таки не убьет его. Возможно. Он наклонил голову, крепче ухватился за кузов «фольксвагена» и толкнул со всей силы. Боль полыхнула в недавно обгоревшей руке. Мусорный Бак понял, что нежная новая кожа скоро лопнет и тогда боль станет агонией. Микроавтобус сдвинулся на три дюйма. Пот капал со лба и заливал глаза, жег, как теплое машинное масло. – Ох, вот Джонни идет и свой пестик несет, он у нас с одним яйцом, на родео хочет он! – пел Малыш. – Что ж, аламанд налево, аламанд на… Песня разом оборвалась. Мусорный Бак поднял голову, предчувствуя дурное. Малыш поднялся с пассажирского сиденья «остина». Он стоял боком к Мусорному Баку, уставившись на дорожные полосы, ведущие на восток. За ними поднимался каменистый, заросший кустами склон, закрывающий полнеба. – Что это, блин, такое? – прошептал Малыш. – Я ничего не слы… Тут он услышал. По другую сторону автострады сыпались камешки. Внезапно он вспомнил ночной сон, вспомнил полностью. Кровь застыла в жилах, а изо рта испарилась вся слюна. – Кто здесь? – прокричал Малыш. – Вам лучше ответить! Отвечайте, черт побери, а не то я начну стрелять! И ему ответили, однако не человеческим голосом. Из ночи донесся вой, напоминающий хриплую сирену, поначалу громкий, но быстро сменившийся горловым рычанием. – Святой Иисус! – Голос Малыша вдруг сорвался на визг. Волки, поджарые серые волки с красными глазами и раскрытыми пастями, из которых капала слюна, спускались по склону на трассу и переходили с одной полосы на другую. Их было больше двух десятков. Мусорный Бак в экстазе ужаса вновь надул в штаны. Малыш обошел «остин», поднял револьверы и начал стрелять. Пламя вырывалось из стволов, выстрелы эхом отдавались от горных склонов, таким громким, что могло создаться впечатление, будто работает артиллерия. Мусорный Бак закричал и сунул указательные пальцы в уши. Ночной ветер рвал облако порохового дыма, свежего, ядреного и горячего. Запах сгоревшего пороха жег нос. Волки приближались все с той же скоростью, быстро перебирая ногами. Их глаза… Мусорный Бак обнаружил, что не может отвести взгляда от их глаз. Не могло быть таких глаз у… обыкновенных волков, в этом он совершенно не сомневался. Точно знал, что видит глаза их Владыки. Их Владыки и его Владыки. Внезапно Мусорный Бак вспомнил свою молитву – и перестал бояться. Вытащил пальцы из ушей. Забыл про мочу, текущую по ногам. Заулыбался. Малыш опорожнил барабаны обоих револьверов, уложив трех волков. Сунул револьверы в кобуры, не попытавшись перезарядить их, и повернулся лицом к западу. Прошел десять шагов и остановился. Другие волки приближались по автостраде, серыми тенями лавируя среди застывших автомобилей. Один поднял морду к небу и завыл. К нему присоединился второй, ко второму – третий, к третьему – все остальные. Потом они продолжили путь. Малыш попятился. Попытался перезарядить один револьвер, но патроны вываливались из его трясущихся пальцев. Внезапно он сдался. Револьвер выпал из руки и запрыгал по асфальту. Словно восприняв это как сигнал, волки бросились на Малыша. С пронзительным криком ужаса Малыш развернулся и побежал к «остину». Второй револьвер вывалился из низко висящей кобуры и тоже упал на дорогу. С глухим ревом ближайший к Малышу волк прыгнул на него в тот самый момент, когда он нырнул в «остин» и захлопнул дверь. Едва успел. Волка отбросило от двери, он зарычал громче, его красные глаза вращались в орбитах. К нему присоединились другие волки, и в считанные секунды «остин» оказался в сером кольце. Из окна маленькой белой луной выглядывало лицо Малыша. Потом один из волков направился к Мусорному Баку, наклонив треугольную голову. Его глаза светились, как аварийные лампы. Я готов отдать за тебя жизнь… Твердым шагом, нисколько не боясь, Мусорник двинулся к волку. Протянул обожженную руку, и волк ее лизнул. Через мгновение сел у ног Мусорного Бака, свернув колечком лохматый хвост. Малыш с отвисшей челюстью смотрел на него. Широко улыбаясь, Мусорный Бак показал ему средний палец. Два пальца. На обеих руках. И закричал: – Мать твою! Сдохни! Ты меня слышишь? ТЫ ВЕРИШЬ В ЭТУ БРЕНЬ-ХРЕНЬ? СДОХНИ! НЕ ГОВОРИ МНЕ, Я СКАЖУ ТЕБЕ! Челюсти волка мягко сомкнулись на здоровой руке Мусорного Бака. Он посмотрел вниз. Волк уже стоял и легонько тянул его, тянул на запад. – Хорошо, – не споря, согласился Мусорный Бак. – Пошли. Он зашагал на запад, а волк пристроился сзади, словно хорошо выдрессированный пес. Тут же к ним присоединились еще пять волков, появившихся из-за застывших автомобилей. Теперь один шел спереди, один – сзади, по два – с каждой стороны. Мусорный Бак превратился в почетного гостя, получившего соответствующий его статусу эскорт. Один раз он остановился и оглянулся. И навсегда запомнил увиденное: сидящие на асфальте волки терпеливым серым кольцом окружали маленький «остин», а за стеклом маячил бледный диск лица Малыша, и его губы пребывали в непрерывном движении. Волки с вываленными из пасти языками, казалось, ухмылялись Малышу. Будто спрашивали, сколько пройдет времени, преж де чем он вышвырнет темного человека из старого доброго Вегаса. Сколько именно? Мусорный Бак задался вопросом: как долго волки будут сидеть вокруг маленького «остина», взяв его в зубастое кольцо? Ответ, разумеется, был прост: сколько понадобится. Два дня, три, может, четыре. И Малыш будет сидеть, выглядывая из окон. Без еды (если только в «остине» не ехал кто-то еще, помимо девочки-подростка), без питья, а в полдень температура в крохотной кабине будет достигать ста тридцати градусов[152]. Верные псы темного человека будут ждать, пока Малыш не сдохнет от голода или не обезумеет до такой степени, что попытается прорваться сквозь кольцо осады. Мусорный Бак засмеялся в темноте. Малыш не такой уж и большой. Волкам достанется разве что по кусочку. Но и этот кусочек может их отравить. – Я прав? – воскликнул он и захохотал, вскинув лицо к ярким звездам. – Не говори мне, верю ли я в эту брень-хрень! Я, мать твою, скажу ТЕБЕ! Его серо-призрачные спутники степенно шли рядом, не обращая никакого внимания на крики. Когда они добрались до «дьюса»-купе Малыша, волк, который замыкал шествие, подошел к автомобилю, понюхал «Уайд овалс», а потом, сардонически улыбаясь, поднял лапу и пустил струю на колесо. Мусорный Бак снова расхохотался. Он смеялся, пока слезы не брызнули у него из глаз и не потекли по заскорузлым, заросшим щетиной щекам. Его безумию, как сложному блюду, требующему долгого приготовления, не хватало только солнца пустыни, которое стало бы последним, завершающим картину штрихом. Они шли – Мусорный Бак и его сопровождающие. Автомобилей прибавилось, и теперь волки либо проползали под ними на животах, либо запрыгивали на них и шли рядом с ним по багажникам, крышам, капотам – жизнерадостные молчаливые компаньоны с красными глазами и сверкающими зубами. Когда уже после полуночи они оказались у входа в тоннель Эйзенхауэра, Мусорный Бак, не колеблясь, решительно вошел в пасть, ведущую на запад. Как он мог теперь бояться? Чего ему бояться с такими охранниками? Это было долгое путешествие, и он потерял счет времени вскоре после начала. Вслепую продвигался от автомобиля к автомобилю. Один раз рука Мусорного Бака погрузилась во что-то мягкое и отвратительно-влажное, раздался негромкий хлопок, и его обдало тошнотворным зловонием. Даже тогда он не сбился с шага. Иногда он видел в темноте красные глаза, всегда впереди, всегда зовущие за собой. Через некоторое время он почувствовал, что воздух посвежел, и заторопился. Один раз потерял равновесие и свалился с капота автомобиля, больно ударившись головой о бампер другого, стоящего впереди. Вскоре, подняв глаза, вновь увидел звезды. Небо уже светлело в преддверии зари. Тоннель остался позади. Его охранники растворились в темноте. Мусорный Бак упал на колени и произнес долгую, бессвязную благодарственную молитву. Он увидел, на что способен темный человек, увидел собственными глазами. Несмотря на все переживания, которые выпали на его долю со вчерашнего утра, когда он проснулся в номере мотеля в Голдене, а Малыш стоял перед зеркалом и любовался своей прической, спать Мусорному Баку не хотелось: восторг, который он ощущал, не позволил бы ему уснуть. Автомобилей хватало и после тоннеля, но уже через две мили дорога в достаточной степени очистилась, чтобы он мог без труда лавировать между ними. Зато по другую сторону разделительной полосы, на въезде в тоннель, автомобили стояли плотными рядами. К полудню, миновав перевал Вейл, он добрался до одноименного города и шел мимо кондоминиумов и жилых комплексов. Тут усталость сокрушила его. Он разбил окно, открыл дверь, нашел кровать. И отключился до следующего утра. Прелесть религиозной мании состоит в том, что она может объяснить все. Когда Бог (или Сатана) становится первопричиной всего, что происходит в смертном мире, исчезает смысл пробовать… или менять. Когда в ход идут фразы-заклинания «теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло»[153] или «неисповедимы пути, которые Он выбирает, и чудеса, которые Он творит», логику можно легко выкинуть на помойку. Религиозная мания – один из немногих безошибочных способов реагирования на превратности судьбы, поскольку она целиком и полностью вычеркивает случайность. Для истинного религиозного маньяка все целенаправленно. И вполне вероятно, что именно по этой причине Мусорный Бак около двадцати минут говорил с вороной на дороге к западу от Вейла, в полной уверенности, что перед ним – посланница темного человека… или сам темный человек. Ворона молчаливо слушала его, сидя на телефонном проводе, и не улетала, пока ей не стало скучно или она не проголодалась… или пока Мусорный Бак не высказал все похвалы и заверения в верности. Он раздобыл себе новый велосипед около Гранд-Джанкшена и к двадцать пятому июля катил через западную Юту по шоссе 4, которое связывало автостраду 89 на востоке с автострадой 15 на юго-востоке, протянувшейся от севера Солт-Лейк-Сити до Сан-Бернардино, штат Калифорния. И когда переднее колесо внезапно решило отделиться от велосипеда и продолжить свой путь в пустыню самостоятельно, Мусорный Бак перелетел через руль и при ударе об асфальт просто не мог не размозжить голову (поскольку ехал без шлема со скоростью сорок миль в час). Тем не менее он смог подняться всего через пять минут, хотя кровь и струилась по его лицу из пяти или шести порезов и ссадин, смог пританцовывать, стоя на месте, кривясь от боли, смог запеть: – Си-а-бола, я готов отдать за тебя жизнь, Си-а-бола, Си-а-бола, ба-бабах, ба-бабах, бах! Нет лучшего бальзама для истерзанной души или разбитой головы, чем хорошая доза заклинания: «Воля твоя будет исполнена». Седьмого августа Ллойд Хенрид вошел в номер на тринадцатом этаже «МГМ-Гранд-отеля», куда днем раньше поселили обезвоженного и полубезумного Мусорного Бака. Посреди комнаты стояла круглая кровать, застланная шелковыми простынями, а к потолку крепилось одного с ней размера круглое зеркало. Мусорный Бак посмотрел на Ллойда. – Как себя чувствуешь, Мусорник? – спросил Ллойд, оглядываясь. – Хорошо, – ответил Мусорный Бак. – Лучше. – Еда, вода и отдых – это все, что тебе требовалось, – кивнул Ллойд. – Я принес чистую одежду. Размер брал навскидку. – По-моему, подойдет. – Мусорник не помнил своих размеров. Взял джинсы и рубашку. – Спускайся завтракать, когда оденешься. – Голос Ллойда звучал чуть ли не почтительно. – Большинство из нас ест в кафетерии. – Да. Конечно. Кафетерий гудел от разговоров, и Мусорный Бак остановился в коридоре за углом, охваченный внезапным страхом. Они уставятся на него, когда он войдет. Уставятся и начнут смеяться. Кто-то хохотнет первым в глубине зала, кто-то еще присоединится к нему, а потом все примутся хохотать и указывать на него пальцем. Эй, уберите спички, вон идет Мусорный Бак! Эй, Мусорник! Что сказала старуха Семпл, когда ты сжег ее пенсионный чек? Часто ссышь в постель, Мусорище? Пот выступил у него на коже, и он почувствовал себя грязным, несмотря на душ, который принял после ухода Ллойда. Вспомнил свое лицо в зеркале в ванной, покрытое подживающими струпьями, свое тело, такое высохшее, свои глаза, слишком маленькие для пещер-глазниц. Да, они будут смеяться. Он прислушался к гулу разговоров, звяканью ножей и вилок и подумал, что ему лучше уйти. Но тут же вспомнил, как волк взял его за руку, так нежно, и увел от металлической могилы Малыша. Мусорник расправил плечи и вошел в кафетерий.