– На улице каждого бывает праздник, Фрэн. Она улыбнулась ему в некотором недоумении. Но решила, что Гарольд просто в своем репертуаре. Он вечно что-то недоговаривает. Да и какая разница? Главное – наконец-то все пошло на лад. В ту ночь Гарольд начал вести свой дневник. Глава 48 Спотыкаясь и покачиваясь, он преодолел длинный подъем; от солнечного жара кипел живот и плавились мозги. Автострада мерцала отраженным теплом. Когда-то он был Дональдом Мервином, теперь – отныне и навсегда – стал Мусорным Баком. И он видел знаменитый город, Семь-в-одном, Сиболу[141]. Сколько он шел на запад? Когда расстался с Малышом? Господь, наверное, знал, а Мусорный Бак – нет. Многие дни. Ночи. Да, он помнил ночи! Покачиваясь, одетый в лохмотья, он стоял, глядя на Сиболу, город обетованный, город мечты. Запястье, которое он сломал, когда прыгнул через поручень лестницы, убегая от резервуара «Чири ойл», срослось неправильно и напоминало гротескный, обмотанный грязными бинтами ком. Все кости пальцев торчали вверх, превращая кисть в лапу Квазимодо. Левая рука, обожженная от плеча до локтя, медленно заживала. Она больше не воняла и не сочилась гноем, но новая кожа оставалась безволосой и розовой, как у дешевой куклы. Его улыбающееся, безумное лицо обгорело, кожа слезала клочьями, подбородок и щеки заросли щетиной; лицо усеивали царапины и порезы, появившиеся после того, как он перелетел через руль велосипеда, от которого отвалилось переднее колесо. Одет он был в выцветшую синюю рубашку «Джей-си пенни», на которой от подмышек расширялись круги пота, и грязные вельветовые брюки. Рюкзак, еще недавно новый, теперь очень напоминал владельца: одна лямка порвалась, и Мусорник, как мог, завязал ее узлом, отчего рюкзак на спине перекосило, будто ставню на окне дома с привидениями. Он запылился, складки ткани заполнил песок. Кеды, обмотанные веревкой, просили каши, над ними торчали голые, не прикрытые носками лодыжки. Мусорный Бак посмотрел на раскинувшийся вдалеке город. Вскинул лицо к бронзовому небу и солнцу, которое окутывало его печным жаром. Закричал. Этот дикий торжествующий вопль мало чем отличался от вопля Сюзан Штерн, который та издала, размозжив голову Кролика Роджера прикладом его же ружья. Подволакивая ноги, он пустился в победный пляс на горячем, мерцающем асфальте автострады 15, а дующий из пустыни ветер тащил песок через проезжую часть, и на фоне яркого неба, как и миллионы лет назад, торчали зазубренные пики Паранагата и Полосатого хребта. На другой стороне автострады стояли практически занесенные песком «линкольн-континентал» и «ти-берд», их водители и пассажиры в кабинах с поднятыми стеклами превратились в мумии. Впереди лежал перевернутый пикап. Из песка торчали только колеса и пороги. Мусорный Бак танцевал. Его ноги, обутые в разорванные, бесформенные кеды, поднимались и вновь опускались на асфальт в неком подобии хорнпайпа[142]. Обтрепанный подол рубашки мотался из стороны в сторону, фляга постукивала о рюкзак. Развязанные концы бинта плясали в горячих дуновениях ветра. Розовая, гладкая кожа на месте ожога блестела. Вены змеились по вискам. Он уже неделю находился на Божьей сковородке, шагая на юго-запад. Миновал Юту, захватил кусочек Аризоны, после чего попал в Неваду, безумный, словно Шляпник. Танцуя, он монотонно пел, повторяя снова и снова одни и те же слова, на мелодию, которая была популярна в то время, когда он находился в психиатрической лечебнице в Терре-Хоте. Песня называлась «По пути в ночной клуб», и исполняла ее негритянская группа «Тауэр оф пауэр». Но слова он придумал сам. Он пел: – Си-а-бола, Си-а-бола, ба-бабах, ба-бабах, бах! Си-а-бола, Си-а-бола, ба-бабах, ба-бабах, бах! За каждым последним «бах!» следовал прыжок. Однако в конце концов от жары перед глазами у него все поплыло, яркое небо посерело, словно спустились сумерки, и он упал на дорогу, наполовину потеряв сознание, его натруженное сердце безумно стучало по ребрам. Из последних сил, что-то лепеча и улыбаясь, он дополз до перевернутого пикапа и улегся на уменьшающемся островке тени, дрожа от жары и хватая ртом воздух. – Сибола! – прохрипел он. – Бабах-бабах-бах! Рукой, больше похожей на лапу, он сдернул с плеча фляжку, потряс. Фляжка почти опустела. Это не имело значения. Он мог выпить все, до последней капли, полежать в тени перевернутого пикапа, пока не сядет солнце, а потом пойти вниз по шоссе в Сиболу, сказочный город, Семь-в-одном. Вечером он будет пить из вечно бьющих фонтанов, выложенных золотом. Но только после того, как зайдет убийственное солнце. Бог – величайший поджигатель из всех. Давным-давно мальчик по имени Дональд Мервин Элберт сжег пенсионный чек старушки Семпл. Тот же мальчик сжег Методистскую церковь в Паутенвилле, и если в этом теле что-то и оставалось от Дональда Мервина Элберта, то остатки сгорели вместе с нефтяными резервуарами в Гэри, штат Индиана. Числом более девяноста, и все они вспыхнули, точно гирлянда шутих. Как раз к Четвертому июля. Красиво. Однако лицезреть этот большой пожар довелось только Мусорному Баку, с сильно обгоревшей левой рукой, с огнем в теле, который не мог потухнуть… во всяком случае, до тех пор, пока само тело не превратится в почерневшую головешку. Но уже сегодня он будет пить воду Сиболы, вкусом неотличимую от вина. Мусорный Бак поднял фляжку, и по горлу в желудок потекла вода, теплая, как моча. Выпив все, он отбросил фляжку в пустыню. Пот выступил у него на лбу, как роса. Он лежал, сотрясаясь от судорог, вызванных водой. – Сибола! – пробормотал он. – Сибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что ты захочешь! Я готов отдать за тебя жизнь! Бабах-бабах-бах! Он чуть утолил жажду, и его начало клонить в сон. Он уже почти заснул, когда жуткая мысль заставила его содрогнуться, словно он получил удар стилетом: А если Сибола – мираж? – Нет, – пробормотал он. – Нет, не-ет, нет. Но простое отрицание не вышибло эту мысль из головы. Лезвие кололо и крутилось, держа сон на расстоянии вытянутой руки. Вдруг он выпил последнюю воду, празднуя появление миража? По-своему он признавал, что безумен, а ведь именно так и поступали безумцы, верно? Если это был мираж, ему предстояло умереть в пустыне, и стервятники закусят его телом. Наконец, более не в силах выносить эту ужасную мысль, он с трудом поднялся на ноги и поплелся обратно на дорогу, борясь с головокружением и тошнотой, которые хотели уложить его на землю. С гребня холма озабоченно уставился на длинную плоскую долину внизу, кое-где поросшую юккой, и перекати-полем, и шалфеем. Воздух застрял у него в горле, а потом вышел со вздохом, словно лоскут материи, повисший на копье. Он ее видел! Сиболу, сказочную и древнюю, искомую многими, найденную Мусорным Баком. Далеко внизу в пустыне, окруженная синими горами, сама синяя в призрачном мареве, с башнями и улицами, сверкающими под ярким солнцем пустыни. Там росли пальмы… он видел пальмы… и движение… и воду! – Ох, Сибола… – промурлыкал он и поплелся обратно к тени, отбрасываемой пикапом. Город находился дальше, чем казалось с вершины холма, он это знал. Вечером, после того как факел Господний покинет небо, он пойдет дальше, как не ходил никогда. Доберется до Сиболы и прежде всего нырнет в фонтан, который первым попадется ему на пути. Потом найдет его, человека, призвавшего Мусорного Бака сюда. Человека, который указывал ему путь через равнины и горы, который наконец привел его в пустыню, и все за какой-то месяц, несмотря на страшно обожженную руку. Он, который Сущий. Темный человек, крутой парень. Он ждал Мусорного Бака в Сиболе, и ему подчинялись армии ночи, ему подчинялись бледнолицые всадники смерти, которым предстояло идти с запада навстречу солнцу. Они пойдут, ревя и улыбаясь, воняя потом и порохом. Будут крики, но крики никогда не волновали Мусорного Бака, будут изнасилования и порабощение, и это волновало его еще меньше, будут убийства, что его совершенно не касалось… …и будет Великий Пожар. Вот это его очень даже касалось. В его снах темный человек приходил к нему и раскидывал руки, стоя где-то высоко-высоко, и показывал Мусорному Баку объятую огнем страну. Города взрывались, как бомбы. Ухоженные поля пылали. Реки в Чикаго, и Питсбурге, и Детройте, и Бирмингеме покрывал слой горящей нефти. И темный человек в этих снах говорил ему две короткие фразы, которые и заставляли его идти: «Я поставлю тебя над моей артиллерией. Ты – тот, кто мне нужен». Он перекатился на бок, щеки и веки натирал и раздражал песок, принесенный ветром. Он терял надежду – да, с того мгновения, когда переднее колесо отвалилось от его велосипеда, он терял надежду. Бог – Бог шерифов-отцеубийц, Бог карли ейтсов – был все-таки сильнее темного человека. Но Мусорный Бак продолжал верить и шел к цели. И наконец, когда, казалось, он сгорит в этой пустыне, даже не добравшись до Сиболы, где его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую под солнцем. – Сибола! – прошептал Мусорный Бак и заснул. Первый сон он увидел в Гэри, больше месяца назад, после того как обжег руку. Он уснул тем вечером в полной уверенности, что умрет. Никто не мог выжить после такого ожога. В его голове бились слова: Живи факелом, умри факелом, живи им, умри им. Ноги отказали в небольшом городском парке, и он упал. Левая рука откинулась в сторону, словно и не принадлежала ему, рукав еще дымился. Дикая, невероятная боль убивала его. Он и представить себе не мог, что боль может быть такой сильной. Он радостно перебегал от одной группы нефтяных резервуаров к другой, устанавливая самодельные зажигалки-таймеры, состоявшие из стальной трубки и легковоспламеняющейся парафиновой смеси, отделенной стальной перегородкой от лужицы кислоты. Ставил эти устройства в дренажные трубы на крышах резервуаров. Идея состояла в следующем: кислота прожигает перегородку, парафин загорается, резервуар взрывается. Но еще до первого взрыва он планировал перебраться в западную часть Гэри, где многочисленные транспортные развязки выводили на шоссе, уходящие к Чикаго и Милуоки. Хотел наблюдать это зрелище со стороны, насладиться видом города, пожираемого огненным штормом. Однако с последним таймером он то ли ошибся в расчетах, то ли что-то напутал в конструкции. Таймер загорелся, когда Мусорный Бак снимал крышку с дренажной трубы на крыше резервуара. Ослепительно белой вспышкой горящий парафин вырвался из трубки, окутав его левую руку огнем. Будь этот огненный рукав из более легкой жидкости, он бы легко стряхнул его. Но парафин облепил руку, она словно попала в жерло вулкана. Крича, он принялся бегать по крыше резервуара, отталкиваясь от ограждения, как человеческий шарик для пинбола. Если бы не ограждение, свалился бы вниз, падал бы и падал, переворачиваясь, будто факел, брошенный в колодец. Только случай спас ему жизнь. Ноги его заплелись, и он упал на левую руку. Тело затушило пламя. Он сел, ослепленный безумной болью. Потом Мусорный Бак думал, что только слепая удача – или воля темного человека – уберегла его: он же мог сгореть заживо. Большая часть парафиновой струи пролетела мимо. Поэтому он ощущал благодарность, но только ощущение это пришло позже. В тот момент он мог только кричать и раскачиваться взад-вперед, отведя обожженную руку подальше от тела, а кожа на ней дымилась, и хрустела, и сворачивалась. Когда небо уже начало темнеть, он смутно припомнил, что установил с десяток зажигалок-таймеров. Они могли вспыхнуть в любой момент. Он считал смерть желанным избавлением от безумной боли – однако смерть в языках пламени вызывала ужас. Каким-то образом он спустился с резервуара и поплелся прочь, протискиваясь между застывшими автомобилями, по-прежнему держа поджаренную руку подальше от тела. К тому времени, когда Мусорный Бак добрался до маленького парка в центре города, солнце уже закатывалось за горизонт. Он сел на траву рядом с двумя площадками для шаффлборда[143], пытаясь вспомнить, что делать с ожогом. «Смазать маслом» – вот что сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но она могла говорить совсем о другом ожоге, скажем, паром или капелькой жира, брызнувшего со сковородки, на которой жарился бекон. Он представить себе не мог, как смазывать маслом потрескавшееся и почерневшее месиво между локтем и плечом. Не мог представить себе, как до него дотронуться. Покончи с собой. Да, пожалуй, это выход. Он мог прекратить страдания, как старый пес… Внезапно гигантский взрыв раздался в восточной части города, словно материю реальности рывком разорвали надвое. Жидкая колонна огня выстрелила в темно-синее небо. Ему пришлось сощуриться, чтобы смотреть на нее сквозь слезы. Несмотря на боль, огонь радовал его… более того, приносил наслаждение, вызывал восторг. Огонь был лучшим лекарством, по эффективности превосходившим морфин, который он нашел на следующий день (как доверенное лицо администрации, в тюрьме он работал не только в библиотеке и гараже, но и в лазарете, поэтому знал, для чего нужны морфин, элавил и дарвон). Он не связывал свою нынешнюю агонию с этой огненной колонной. Он только знал, что огонь – это хорошо, огонь – это прекрасно, что огонь ему нужен теперь и будет нужен всегда. Чудесный огонь. Мгновением позже взорвался второй нефтяной резервуар, и даже здесь, в трех милях от места взрыва, он ощутил теплую воздушную волну. Еще один взрыв, еще. Короткая пауза – и шесть взрывов, один за другим. Теперь пламя стало слишком ярким, чтобы смотреть на него, но он все равно смотрел, забыв про обожженную руку, забыв про мысли о самоубийстве. Прошло больше двух часов, прежде чем взорвался последний нефтяной резервуар, но и тогда наступившая темнота не стала темной, от языков пламени ночь окрасилась в желтый и оранжевый цвета. Пылал весь восточный горизонт. Зрелище это напомнило ему картинку из книжки комиксов, которая была у него в детстве, «Войны миров» Герберта Уэллса. Теперь, по прошествии многих лет, мальчик, которому принадлежала та книжка, ушел, но его место занял Мусорный Бак, владевший удивительным, ужасным секретом луча смерти марсиан. Пришло время покинуть парк. Температура воздуха уже поднялась на десять градусов. Мусорный Бак понимал, что должен идти на запад, оставляя огонь позади, как он сделал в Паутенвилле, убегая от расширяющейся арки уничтожения. Да только бежать он не мог. Поэтому заснул на траве, а сполохи огня гуляли по его лицу – лицу утомленного, измученного плохим обращением ребенка. Во сне к нему пришел темный человек в плаще с капюшоном, с невидимым лицом… однако Мусорный Бак подумал, что встречал его прежде. Когда завсегдатаи магазина-кондитерской и пивного бара в Паутенвилле освистывали его, вроде бы этот человек стоял среди них, молчаливый и задумчивый. И когда он работал на автомойке «Протрем и полирнем» (помыть фары, помыть пороги, поднять дворники, эй, мистер, полировать будем или как?), не снимая перчатку-губку с правой руки, пока рука эта не становилась похожей на мертвую рыбу, а ногти – белыми, как кость, вроде бы он видел лицо этого человека, яростное и пылающее безумной радостью, под рвущейся пленкой воды, стекающей по лобовому стеклу. Когда шериф отправил его в дурдом Терре-Хота, это он стоял над его головой в комнате, где лечили электрошоком, это его рука лежала на рубильнике (Я собираюсь прожарить тебе мозги, парень, помочь тебе на пути превращения Дональда Мервина Элберта в Мусорника, полировать будем или как?), готовая послать тысячевольтовый разряд в мозг. Он знал этого темного человека, будьте уверены: и лицо, которое никогда не мог как следует разглядеть, и руки, сдававшие пики из колоды мертвеца, и глаза цвета пламени, и улыбку мирового могильщика. «Я сделаю все, что захочешь, – благодарно говорил он во сне. – Я готов отдать за тебя жизнь!» Темный человек поднимал руки, упрятанные в плаще, превращая плащ в черного воздушного змея. Они стояли на каком-то высоком месте, а под ними пылала Америка. Я высоко вознесу тебя. Ты – тот, кто мне нужен. Потом он увидел армию из десяти тысяч мужчин и женщин – разношерстного сброда, – едущих на восток, через пустыню и горы, армию-чудовище, чье время наконец-то пришло. Они ехали на грузовиках, и джипах, и фургонах, и в кемперах, и на танках. У каждого – у мужчин и у женщин – на шее висел черный камень, а в некоторых камнях что-то краснело, то ли Глаз, то ли Ключ. И среди них, на крыше гигантской цистерны, он увидел себя, и он знал, что цистерна наполнена напалмом… а позади него колонной катили грузовики, нагруженные бомбами, и противотанковыми минами, и пластиковой взрывчаткой; огнеметами, и осветительными ракетами, и самонаводящимися снарядами; гранатами, и автоматами, и реактивными гранатометами. До начала танца смерти оставалось совсем немного, и уже дымились струны скрипок и гитар, и запах серы и пороха наполнял воздух. Темный человек вновь поднял руки, а когда опустил, все вокруг стало холодным и бесшумным, огни погасли, даже от головешек больше не шло тепло, и Мусорный Бак на мгновение вновь превратился в Дональда Мервина Элберта, маленького, испуганного, ничего не понимающего. Только на это мгновение он заподозрил, что является всего лишь еще одной пешкой в огромной шахматной партии темного человека, что его обманули. Потом он увидел, что лицо темного человека скрыто уже не полностью: два темно-красных угля горели в тех пещерах, где полагалось находиться глазам, и подсвечивали нос, тонкий, как лезвие ножа. «Я сделаю все, что ты захочешь, – с благодарностью говорил Мусорник во сне. – Я готов отдать за тебя жизнь! Моя душа принадлежит тебе!» «Ты будешь поджигать для меня, – торжественно ответил ему темный человек. – Ты должен прийти в мой город, и там все прояснится». «Где он? Где?» – Мусорный Бак изнемогал от надежды и ожидания. «На западе. – Темный человек таял в воздухе. – На западе. За горами». Тут он проснулся посреди яркой ночи. Огонь приближался. Жара нарастала. Дома взрывались. Звезды исчезли, отрезанные толстым слоем черного нефтяного дыма. С неба начала падать сажа. Площадки для шаффлборда запорошил черный снег. Теперь, когда у него появилась цель, он мог идти. Мусорный Бак захромал на запад. Время от времени он видел других людей, покидавших Гэри, оглядывавшихся на пожарище. «Дураки, – думал Мусорник чуть ли не с любовью. – Вы сгорите. Со временем вы все сгорите». Они не обращали на него внимания. Для них Мусорный Бак был еще одним выжившим. Они исчезали в дыму, и где-то после рассвета Мусорный Бак, по-прежнему хромая, перешел границу штата Иллинойс. Чикаго лежал к северу от него, Джольет – на юго-западе, а пожар превратился в пятнающий небо дым на горизонте. Наступило второе июля. Он забыл, что грезил сожжением Чикаго, забыл, что хотел спалить нефтяные резервуары, цистерны со сжиженным газом, сухие, как порох, дома. «Город ветров» его больше не интересовал. В тот же день он вломился в кабинет врача в Чикаго-Хайтс и украл коробку со шприцами, заполненными морфином. Морфин лишь немного снял боль, но куда более важным оказался его побочный эффект: она теперь почти не волновала Мусорника. В аптеке он взял огромную банку вазелина и нанес на обожженную руку толстый слой. Его замучила жажда. Казалось, ему все время хочется пить. Мысли о темном человеке жужжали в голове, как мясные мухи. Когда в сумерках Мусорный Бак свалился на землю, он уже начал осознавать, что город, в который направляет его темный человек, и есть Сибола, Семь-в-одном, город обетованный. В ту ночь темный человек вновь пришел к нему во снах и с сардоническим смехом подтвердил, что так оно и есть. Мусорный Бак проснулся от этих спутавшихся снов-воспоминаний, дрожа от пронизывающего холода. В пустыне по-другому не бывало: или лед, или пламень; никаких переходных состояний. Он со стоном поднялся, пытаясь подавить дрожь. Над головой сверкал триллион звезд, так близко, что, казалось, можно дотянуться до них рукой. Они заливали пустыню холодным колдовским светом. Он вышел на дорогу, морщась от боли, которую доставляла обожженная кожа, и от других многочисленных болей. На мгновение замер, чтобы посмотреть на город, застывший в ночи (кое-где в нем сверкали островки света, словно электрические костры). Потом зашагал. Когда многие часы спустя заря начала окрашивать небо, Сибола казалась такой же далекой, как и с гребня холма. А он по глупости выпил всю воду, забыв про оптическое увеличение, свойственное этим краям. Он понимал, что из-за обезвоживания не сможет долго идти после восхода солнца. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как найти убежище, прежде чем жар обрушится на него всей своей мощью. Через час после рассвета он набрел на «мерседес-бенц» на обочине. Правый борт автомобиля песком замело до самых стекол. Он открыл одну из левых дверей и вышвырнул из салона два сморщенных, обезьяноподобных трупа – старухи с позвякивающей бижутерией и старика с роскошной гривой седых волос. Что-то бормоча себе под нос, Мусорник вытащил ключи из замка зажигания, обошел автомобиль, открыл багажник. Чемоданы были открыты. Он занавесил различной одеждой окна «мерседеса», придавив ткань камнями. Приготовил себе сумрачную, прохладную пещеру. Залез в нее и заснул. К западу от него, отделенный многими милями, Лас-Вегас сверкал в лучах летнего солнца.