Поблагодарили ее и остальные. Ник и Ральф достали матрас, в котором не поселились ни клопы, ни другие насекомые. Том и Дик («Для полного комплекта не хватает только Гарри[130]», – подумала Абагейл) пошли в сарай, где вскоре вспыхнула лампа Коулмана. Прошло еще немного времени, и на кухне остались только Ник, Ральф и матушка Абагейл. – Не будете возражать, если я закурю, мэм? – спросил Ральф. – Нет, при условии, что ты не будешь стряхивать пепел на пол. Пепельница на буфете у тебя за спиной. Ральф поднялся, чтобы взять пепельницу, а Эбби по-прежнему смотрела на Ника, одетого в рубашку цвета хаки, синие джинсы и кожаную жилетку. Что-то в нем заставляло ее думать, что она знала его прежде, а если нет, то не могла с ним не встретиться. Глядя на него, она ощущала некую завершенность, словно исполнилось предначертание судьбы. Словно в начале ее жизни стоял отец, Джон Фримантл, высокий, чернокожий и гордый, а на другом конце – этот человек, молодой, белый и немой, с ярким, все подмечающим глазом на отягощенном заботами лице. Она посмотрела в окно и увидела яркое пятно лампы, освещающее окно сарая и маленькую часть двора. Задумалась, пахнет ли в сарае коровой. Она не подходила к нему уже три года. Не возникало такой необходимости. Последнюю корову, Маргаритку, продали в тысяча девятьсот семьдесят пятом, но в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом в сарае еще пахло коровой. Возможно, пахло и сейчас. Значения это не имело – встречались запахи и похуже. – Мэм… Она отвернулась от окна. Ральф сидел рядом с Ником, держа в руке вырванный из блокнота листок и всматриваясь в него. На коленях Ника лежал сам блокнот и шариковая ручка. Он не отрывал глаз от хозяйки дома. – Ник говорит… – Ральф смущенно замолчал, откашлялся. – Продолжай. – Он говорит, что ему трудно читать по вашим губам, потому что… – Я догадываюсь почему, – кивнула она. – Это не проблема. Она поднялась и, шаркая ногами, подошла к буфету. На второй полке стояла пластиковая банка с полупрозрачной жидкостью, в которой, словно медицинский экспонат, плавали вставные челюсти. Абагейл выудила их и промыла водой. – Дорогой Господь, я страдала! – мрачно воскликнула она и вставила челюсти. – Нам надо поговорить. Вы – главные, и мы должны кое-что обсудить. – Только не я, – возразил Ральф. – Я обычный рабочий и отчасти фермер. Мозолей на руках у меня гораздо больше, чем идей в голове. А вот Ник, как я понимаю, главный. – Это так? – спросила она, глядя на Ника. Ник что-то написал, и Ральф озвучил его слова: – Приехать сюда – моя идея, это так. Насчет главенства – не знаю. – Мы встретили Джун и Оливию примерно в девяноста милях к югу отсюда, – сообщил Ральф. – Позавчера. Так, Ник? Ник кивнул. – Мы уже ехали к вам, матушка. А женщины шли на север. Как и Дик. Мы просто встретились по пути сюда. – Вы видели кого-нибудь еще? – спросила она. Нет, написал Ник. Но у меня возникало ощущение – и у Ральфа тоже, – что другие люди, спрятавшись, наблюдали за нами. Думаю, боялись. Еще не справились с шоком от случившегося. Она кивнула. Ник продолжал писать: Дик говорил, что за день до встречи с нами он слышал треск мотоцикла где-то на юге. Так что другие люди есть. Я думаю, они пугаются, если видят достаточно большую группу. – Почему вы приехали сюда? – Ее глаза, окруженные сетью морщинок, пристально смотрели на Ника. Вы мне снились, написал Ник. Дик Эллис говорит, что один раз видел вас во сне. И маленькая девочка, Джина, называла вас бабулей задолго до нашего приезда сюда. Она описывала ваш дом. Покрышку-качели. – Благослови Господь этого ребенка, – рассеянно сказала Абагейл. Теперь она смотрела на Ральфа. – А ты? – Раз или два, мэм. – Он облизнул губы. – По большей части мне снился тот… другой человек. – Что за другой человек? Ник написал. Обвел написанное. Протянул листок ей. Без очков или увеличительного стекла, купленного в прошлом году в «Хемингфорд-Центре», вблизи она видела не очень, но эту запись прочитать смогла. Такими же большими буквами Господь писал на стене дворца Валтасара. Ник обвел слова кругом, отчего по спине Абагейл, когда она смотрела на запись, пробежал холодок. Она подумала о ласках, рвавших ее мешок острыми, как иглы, зубами убийц. Подумала об открывающемся красном глазе, разрывающем темноту, ищущем, высматривающем не только одну старуху, но всю группу, состоящую из мужчин и женщин… и одной маленькой девочки. Ник обвел два слова: темный человек. – Мне сказали, – она сложила листок, распрямила, снова сложила, на какое-то время забыв про артрит, – что мы должны идти на запад. Сказали во сне, и говорил сам Господь. Я не хотела слушать. Я старая женщина, и хочется мне только одного – умереть на этом маленьком клочке земли. Земля эта принадлежала моей семье сто двенадцать лет, но я создана не для того, чтобы умереть здесь, точно так же, как Моисея создали для того, чтобы он пришел в Ханаан с сынами Израиля. Она помолчала. Двое мужчин пристально смотрели на нее в свете масляных ламп, а за окном падали капли дождя, медленные и постоянные. Гром больше не гремел. «Господи, – думала Абагейл, – эти вставные челюсти натирают десны. Я хочу вынуть их и лечь в постель». – Я начала видеть сны за два года до начала эпидемии. Мне всегда снились сны, и иной раз они оказывались вещими. Пророчество – дар Божий, и в каждом заложена его частица. Моя бабушка называла этот дар сияющей лампой Господней, иногда просто сиянием. В своих снах я видела, как иду на запад. Сначала с несколькими людьми, потом их число увеличивалось, снова увеличивалось. На запад, всегда на запад, пока впереди не вырастали Скалистые горы. Мы уже ехали целым караваном, человек двести. И на пути стояли знаки-указатели… нет, не божественные, а обычные дорожные знаки, с надписями: «БОУЛДЕР, КОЛОРАДО, 609 МИЛЬ» или «К БОУЛДЕРУ». Она помолчала. – Эти сны, они пугали меня. Я ни одной живой душе не рассказывала ни о самих снах, ни об испуге, который они у меня вызывали. Я испытывала те же чувства, что и, наверное, Иов, когда Господь заговорил с ним из смерча. Я даже пыталась убедить себя, что это всего лишь сны, глупая старуха, бегущая от Бога точно так же, как бежал Иона. Но, как видите, большая рыба проглотила что его, что меня! И если Господь говорит Эбби: «Ты должна сказать», – это означает, что я должна. И я всегда чувствовала, что кто-то должен прийти ко мне, кто-то особенный, и тогда я буду знать, что время настало. Она повернулась к Нику, который сидел у стола и очень серьезно смотрел на нее единственным здоровым глазом сквозь сигаретный дымок Ральфа Брентнера. – Я поняла, как только увидела тебя, – продолжила Абагейл. – Это ты, Ник. Бог указал перстом на твое сердце. Но у Него не один перст, и есть другие избранные, которые сейчас в пути, слава Богу, едут сюда. Он мне тоже снится, он даже теперь выискивает нас, и, да простит Господь мою грешную душу, в сердце я проклинаю его. – Она заплакала и встала, чтобы выпить воды и ополоснуть лицо. Слезы выдавали ее человеческую сущность, слабую и поникшую. Когда она вернулась, Ник что-то писал. Наконец вырвал листок и протянул Ральфу: Я не знаю насчет Бога, но мне понятно, что здесь действует какая-то сила. Все, кого мы встретили, шли на север. Словно вы знаете ответ. Вам снился кто-то из остальных? Дик? Джун или Оливия? Может, маленькая девочка? – Из этих – никто. Немногословный мужчина. Беременная женщина. Парень примерно твоего возраста, который едет ко мне со своей гитарой. И ты, Ник. – И вы думаете, что отправиться в Боулдер – это правильно? – От нас ждут, что мы именно так и поступим, – ответила матушка Абагейл. Ник несколько мгновений выводил на чистом листке блокнота какие-то завитушки. Потом написал: Что вам известно о темном человеке? Вы знаете, кто он? – Я знаю, что он такое, но не кто. Он – абсолютное зло, оставшееся в этом мире. Все прочее – маленькое зло. Воришки, и прелюбодеи, и те, кто пускает в ход кулаки. Но он их созовет. Уже начал сзывать. Он соберет их вместе быстрее, чем мы. Однако преж де чем он выступит против нас, думаю, он призовет к себе гораздо больше людей. Не только злых, как он, но и слабых… и одиноких… и тех, кто закрыл свое сердце для Бога. Может, он ненастоящий, написал Ник. Может, он всего лишь… Он пожевал тупой конец ручки, задумавшись. Наконец добавил: Испуганная, плохая часть нас всех. Может, нам снится то, что таится внутри нас, то, что мы можем сделать. Ральф хмурился, когда читал все это вслух, но Эбби сразу поняла, о чем говорил Ник. О том же вещали новые проповедники, которые заполонили страну в последние два десятка лет. Никакого Сатаны нет – вот к чему сводились их проповеди. Зло есть, и его источник, вероятно, в первородном грехе, но оно – в нас самих, и извлечь его невозможно, как невозможно поджарить яичницу, не разбив яйца. Эти проповедники утверждали, что Сатана – тот же пазл. Каждый человек на земле – мужчина, женщина или ребенок – отдельный элемент, а все вместе они составляют общую картинку. Да, идея выглядела очень современной, но проблема заключалась в том, что она противоречила истине. И если Ник позволит себе и дальше так думать, темный человек съест его на обед. – Я тебе снилась, – напомнила матушка Абагейл. – Я настоящая? Ник кивнул. – И ты снился мне. Разве ты не настоящий? Слава Господу, ты сидишь передо мной с блокнотом на колене. Тот человек, Ник, такой же реальный, как и мы. Да, реальный. – Она подумала о ласках и красном глазе, открывающемся в темноте. И когда заговорила, голос ее сел. – Он не Сатана, но они с Сатаной знают друг друга и с давних пор действуют сообща. В Библии не говорится о том, что случилось с Ноем и его семьей после того, как вода пошла на убыль. Но я бы не удивилась, если бы тогда произошла жестокая схватка за тех немногих оставшихся людей – за их души, тела, образ мышления. И я не удивлюсь, если то же самое ждет и нас. Он сейчас к западу от Скалистых гор. Рано или поздно он двинется на восток. Может, не в этом году, нет, лишь когда подготовится. И нам суждено схватиться с ним. Ник встревоженно покачал головой. – Да, – настаивала Абагейл. – Ты сам увидишь. Впереди трудные дни. Смерть и ужас, предательство и слезы. И не все из нас останутся в живых, чтобы увидеть, чем это закончится. – Мне все это не нравится, – пробормотал Ральф. – Все плохо и без того парня, о котором вы с Ником говорите. У нас и так хватает проблем, нет врачей, электричества, ничего нет. Почему мы должны вступать в схватку с этим чертовым отродьем? – Не знаю. Так хочет Бог, и Он ничего не объясняет таким, как Эбби Фримантл. – Если таково его желание, – гнул свое Ральф, – я бы хотел, чтобы Он вышел на пенсию и уступил свое место кому-нибудь помоложе. Если темный человек на западе, написал Ник, может, нам надо собрать вещи и двинуть на восток? Она терпеливо покачала головой: – Ник, все на свете служит Господу. Или ты думаешь, что темный человек не служит Ему? Служит, будь уверен, каким бы загадочным ни казался замысел Божий. Темный человек последует за тобой, куда бы ты ни убежал, потому что он служит цели Господа, а Господь хочет, чтобы ты с ним разобрался. И нет никакого смысла противодействовать воле Господа Бога Саваофа. Мужчина или женщина, которые попытаются это сделать, закончат свой путь в брюхе чудища. Ник что-то быстро написал. Ральф прочитал написанное, потер нос. Он бы предпочел не зачитывать эти слова. Подобные старушки крайне неодобрительно относились к тому, что только что написал Ник. Он предполагал, что матушка Абагейл обвинит Ника в святотатстве, да так громко, что перебудит всех, кто уже успел заснуть. – Что он написал? – спросила Абагейл. – Он написал… – Ральф откашлялся. Перышко, торчащее из-под ленты, качнулось. – Он написал, что не верит в Бога. – И с тоской уставился на свои ботинки, ожидая взрыва. Но она только рассмеялась, встала, подошла к Нику. Взяла его руку. Похлопала по ней. – Благослови тебя Господь, Ник, но это значения не имеет. Он верит в тебя. На следующий день они остались у Эбби Фримантл, и для каждого из них этот день стал лучшим с тех пор, как «супергрипп» ушел, будто вода, схлынувшая со склонов Арарата. Дождь перестал еще под утро, к девяти часам небо являло собой приятный глазу витраж: облака и сияющее в их разрывах солнце. Во всех направлениях кукуруза поблескивала россыпью изумрудов. Температура воздуха заметно снизилась в сравнении с предыдущими неделями. Том Каллен провел все утро, бегая между рядов кукурузы, размахивая руками и пугая ворон. Джина Маккоун сидела на земле у качелей и играла с бумажными куклами, которые Абагейл нашла на дне сундука, стоящего в глубине стенного шкафа ее спальни. А чуть раньше они с Томом возили грузовики и легковушки вокруг гаража «Фишер-прайс», который Том взял в «Центовке» Мэя. Дик Эллис, ветеринар, застенчиво подошел к матушке Абагейл и спросил, не держал ли кто из соседей свиней. – У Стоунеров всегда были свиньи. – Она сидела на крыльце в кресле-качалке, перебирала струны гитары и смотрела на Джину, играющую во дворе. Девочка вытянула перед собой загипсованную ногу. – Как вы думаете, может, какие-то еще живы? – Надо посмотреть. Может, и живы. А может, они выбрались из загонов и разбежались. – Ее глаза блеснули. – По-моему, я знаю человека, которому прошлой ночью снились свиные отбивные. – Может, и знаете, – не стал отпираться Дик. – Ты когда-нибудь резал свиней?