– Ты не Лео? Вновь голова едва заметно мотнулась. – Ты Джо? Такой же едва заметный кивок. – Что ж, хорошо. Но ты должен понимать, что не так уж важно, кто ты такой. – Надин пыталась терпеливо все объяснить, однако безумное ощущение, будто она попала в петлю времени и перенеслась назад, к исходной точке, не отпускало. Лишало связи с реальностью. Пугало. – Та часть нашей жизни – часть, когда мы были вдвоем, сами по себе, – та часть нашей жизни ушла в прошлое. Ты изменился, я изменилась, и стать прежними мы уже не можем. Но его странные глаза, которые так пристально всматривались в нее, похоже, отрицали эти слова. – И перестань так смотреть на меня! – рявкнула Надин. – Это очень невежливо – таращиться на людей! Теперь во взгляде читалось обвинение. Его глаза словно говорили, что не менее невежливо оставлять человека в одиночестве, а еще более невежливо – лишать его своей любви, когда он в ней нуждался и надеялся на нее. – Ты не одинок. – Она повернулась и начала собирать с пола оброненные книги. Присела неуклюже, неловко, колени громко хрустнули, будто петарды. Книги полетели в рюкзак, поверх прокладок, и аспирина, и нижнего белья – простых белых хлопчатобумажных трусиков, так непохожих на те, что она надевала, ублажая Гарольда. – У тебя есть Ларри и Люси. Они нужны тебе, а ты нужен им. Ты нужен Ларри, а это главное, поскольку ей нужно то же, что и ему. Она – что лист копирки. У меня теперь другая жизнь, и я в этом не виновата. Нисколько. Поэтому тебе лучше перестать в чем-либо меня винить. Надин начала застегивать пряжки рюкзака, но пальцы тряслись, не желая слушаться, и оказалось, что это трудная работа. Повисшая в комнате тишина давила все сильнее. Наконец Надин поднялась, закинула рюкзак за спину. – Лео… – Она пыталась говорить спокойно и рассудительно, как говорила с трудными учениками в классе, когда они плохо себя вели. Но не вышло. Голос дрожал и звенел, а едва заметные покачивания его головы при каждом «Лео» еще сильнее взвинчивали ее. – Дело не в Ларри и Люси! – со злобой продолжила Надин. – Это я смогла бы понять, будь дело только в этом. Но ведь ты бросил меня ради той старухи, верно? Той глупой старухи в качалке, улыбающейся миру вставными зубами. А теперь она ушла, и ты прибежал ко мне. Вот только у тебя ничего не выйдет, слышишь меня? Ничего не выйдет! Джо молчал. – И когда я молила Ларри… опустилась на колени и молила его… он и бровью не повел. Был слишком занят, изображая большую шишку. Так что, сам видишь, моей вины тут нет. Совершенно нет! Мальчик бесстрастно смотрел на нее. Ужас начал возвращаться, сжигая охватившую ее ярость. Надин попятилась к двери, поискала ручку за спиной. Нащупала, повернула, распахнула дверь. С радостью ощутила плечами волну прохладного воздуха. – Иди к Ларри, – пробормотала она. – Прощай, малыш. Она развернулась, несколько секунд постояла на верхней ступеньке крыльца, пытаясь взять себя в руки. Внезапно подумала, что произошедшее в комнате – галлюцинация, вызванная накопившимся чувством вины… вины за то, что она бросила мальчика, что заставила Ларри ждать слишком долго, за то, что они с Гарольдом уже сделали, и за более ужасное, что только собирались сделать. Возможно, никакого настоящего мальчика в доме и не было. И Лео, которого она вроде бы видела, в действительности был сродни фантомам По, словно биение сердца старика, напоминающее стук часов, положенных в вату, или шепоток ворона, усевшегося на бюст Паллады. – Стук неясный, стук неясный, – продекламировала она, слова эти заставили ее хрипло рассмеяться, и смех этот скорее всего не слишком отличался от звуков, которые издают вороны. И все-таки ей хотелось знать. Она подошла к окну, которое находилось рядом со ступеньками, ведущими к парадной двери, и заглянула в гостиную прежде своего дома. Но этот дом она не могла считать своим, конечно же, нет. Если ты живешь в доме, а все, что ты хочешь из него забрать, умещается в рюкзаке, значит, такой дом никак нельзя считать своим. Заглянув в окно, она увидела ковер, занавески и обои, которые выбирала покойная хозяйка, стойку для курительных трубок и несколько номеров «Спорт иллюстрейтед» на кофейном столике покойного хозяина. На каминной полке стояли фотографии их покойных детей. И на стуле в углу сидел сын какой-то покойной женщины, в одних трусах, сидел, по-прежнему сидел, сидел, как и прежде, когда… Надин побежала, споткнулась, почти упала, зацепившись ногой за проволочную загородку клумбы, разбитой слева от окна, в которое она заглядывала. Уселась на «веспу», завела двигатель. Несколько кварталов промчалась слишком быстро, лавируя между застывшими автомобилями, которые еще оставались на боковых улочках, но постепенно начала успокаиваться. К тому времени, когда Надин добралась до дома Гарольда, ей удалось справиться с нервами. Но она знала, что расставание с Зоной затягивать нельзя. Если она хотела остаться в здравом уме, уходить отсюда следовало как можно быстрее. Собрание в аудитории Мунцингера прошло хорошо. Они вновь начали с исполнения национального гимна, но на этот раз глаза у большинства остались сухими – пение становилось ритуалом. Собравшиеся проголосовали за создание переписной комиссии во главе с Сэнди Дюшен. Она и четыре ее помощницы тут же принялись курсировать по проходам, пересчитывая головы, записывая имена и фамилии. В конце собрания, под громовую овацию, Сэнди объявила, что на текущий момент население Свободной зоны составляет восемьсот четырнадцать человек, и пообещала (как выяснилось, поспешно) к следующему общему собранию составить полный «справочник», который она намеревалась пополнять, с указанием фамилий (в алфавитном порядке), возраста, адреса в Боулдере, предыдущего адреса и предыдущего рода занятий. Впоследствии выяснилось, что в Зону прибывало так много людей, что с внесением изменений Сэнди постоянно отставала на две, а то и на три недели. Следующим обсуждали вопрос о сроке деятельности выбранного постоянного комитета Свободной зоны, и после нескольких экстравагантных предложений (одного – десять лет, второго – пожизненно, и тут Ларри покорил всех, заметив, что такие сроки больше похожи на приговор суда, а не на период работы выборного органа) на всеобщее голосование поставили один год. Гарри Данбартон замахал рукой чуть ли не из последнего ряда, и Стью дал ему слово. Гарри пришлось кричать, чтобы его услышали. – Даже год – это, возможно, слишком много. Я ничего не имею против дам и господ, входящих в комитет… – радостные крики и свист, – …но ситуация может выйти из-под контроля гораздо раньше, если наше число будет расти. Глен вскинул руку, и Стью дал ему слово. – Мистер председатель, этого вопроса нет в повестке дня, но я думаю, что мистер Данбартон затронул очень важный момент. Готов спорить, лысый, ты в этом не сомневаешься, подумал Стью, поскольку сам заводил об этом речь неделей раньше. – Я бы хотел внести предложение о создании комиссии по разработке структуры государственного управления, чтобы мы действительно могли следовать Конституции. Я думаю, Гарри Данбартон должен возглавить эту комиссию, да и сам готов в ней работать, если кто-то не сочтет, что тут может возникнуть конфликт интересов. Вновь аплодисменты и свист. На заднем ряду Гарольд повернулся к Надин и прошептал ей на ухо: – Дамы и господа, праздник народной любви объявляется открытым. Она одарила его томной, порочной улыбкой, от которой голова у Гарольда пошла кругом. Стью избрали начальником полиции Свободной зоны под оглушительную овацию. – Я сделаю все, что смогу, – сказал он. – Некоторые из тех, кто сейчас так радуется, скоро, возможно, изменят отношение ко мне, если я поймаю их за чем-то недозволенным. Ты слышишь меня, Рич Моффэт? Зал грохнул хохотом. Рич, изрядно набравшийся, смеялся вместе со всеми. – Но я не вижу причин, по которым у нас могут возникнуть проблемы. Главная задача начальника полиции, как я ее понимаю, – не позволять людям причинять вред друг другу. И у нас не очень-то много таких, кто хочет это сделать. Достаточному числу людей вред уже причинен. Полагаю, это все, что я хотел сказать. Ему долго аплодировали. – Теперь следующий вопрос, – продолжил Стью, – который напрямую связан с выборами начальника полиции. Нам нужны пять человек для работы в законодательной комиссии, или я не буду чувствовать себя вправе сажать кого-то под замок, если возникнет такая необходимость. Какие будет предложения? – Как насчет Судьи? – прокричал кто-то. – Да, Судья, именно так! – раздался другой голос. Люди начали вертеть головами в поисках Судьи. Всем хотелось увидеть, как он поднимается и берет на себя ответственность в присущей ему чуть вычурной манере. Шепот побежал по рядам: люди вспоминали историю о том, как Судья осадил мужчину, утверждавшего, что про летающие тарелки написано в Библии. Впрочем, все скоро замолчали, приготовившись хлопать. Стью встретился взглядом с Гленом. Оба, похоже, упрекали друг друга: кому-то из членов комитета следовало предусмотреть такой вариант. – Его нет, – озвучил кто-то очевидное. – Кто-нибудь его видел? – огорченно спросила Люси Суонн. Ларри встревоженно посмотрел на нее, но она оглядывала аудиторию в поисках Судьи. – Я видел. Все с интересом повернулись к Тедди Уайзаку, который поднялся в глубине аудитории. Он нервничал и протирал очки в металлической оправе шейным платком. – Где? – Где ты его видел, Тедди? – В городе? – Что он делал? Тедди Уайзак сжался под этой лавиной вопросов. Стью постучал молотком. – Тише, пожалуйста. – Я видел его двумя днями раньше, – объяснил Тедди. – Он ехал на «лендровере». Сказал, что собирается провести день в Денвере. Не сказал почему. Мы перекинулись насчет этой поездки парой шуток. Он пребывал в прекрасном настроении. Это все, что я знаю. – Он сел, продолжая протирать очки, красный как рак. Стью вновь постучал молотком. – Я сожалею, что Судьи здесь нет. Я думаю, он идеально подходит для этой работы, но раз уж его нет, я полагаю, у нас есть другие кандидатуры?.. – Нет, нельзя этого так оставлять! – поднявшись, запротестовала Люси. На собрание она пришла в обтягивающем джинсовом комбинезоне, так что теперь мужчины с интересом разглядывали ее. – Судья Феррис – пожилой человек. Вдруг в Денвере ему стало плохо и он не смог вернуться? – Люси, Денвер – большой город, – напомнил ей Стью. В аудитории повисла тяжелая тишина: люди обдумывали последнюю фразу председателя собрания. Люси – очень бледная – села, и Ларри обнял ее. Встретился взглядом со Стью, и тот отвел глаза. Предложение отложить выборы законодательной комиссии до возвращения Судьи отклонили после двадцатиминутной дискуссии. Среди них оказался еще один адвокат, двадцатишестилетний молодой человек по имени Эл Банделл. Он прибыл в день собрания в группе доктора Ричардсона. Банделл принял предложение возглавить комиссию, но выразил надежду, что в течение следующего месяца не произойдет ничего чрезвычайного, поскольку на создание ротационной судебной системы потребуется некоторое время. Судью Ферриса выбрали в комиссию заочно. Брэд Китчнер, бледный, нервничающий и нелепый в костюме и при галстуке, подошел к трибуне, выронил листки с заготовленной речью, поднял их, сложив не в том порядке, и ограничился лишь несколькими словами о том, что они надеются и будут стараться восстановить подачу электроэнергии ко второму или третьему сентября. Это известие встретили громом аплодисментов, которые придали Брэду достаточно уверенности, чтобы сойти с трибуны, расправив плечи. Следующим выступил Чэд Норрис, и позже Стью сказал Фрэнни, что Чэд подошел к проблеме правильно: они хоронили мертвых ради соблюдения приличий, и никто не мог считать, что все хорошо, пока последний труп не будет предан земле, а уж тогда жизнь может продолжаться, и, наверное, будет еще лучше, если они сумеют завершить эту работу до начала сезона дождей. Он попросил еще пару добровольцев – и получил бы три десятка, если бы захотел. Закончил Чэд тем, что попросил каждого члена Лопаточной бригады (так он их назвал) встать и поклониться. Гарольд Лаудер встал и тут же сел, и многие участники собрания, когда расходились, отметили в разговорах, что он не только умный, но и скромный. Но на самом деле Надин как раз шептала ему на ухо разные скабрезности, и он боялся, что сможет только кивнуть. Да еще, по понятной причине, ему приходилось прикрывать промежность рукой: очень уж выпирал вставший член. Когда Норрис покинул трибуну, ее занял Ральф Брентнер. Он сообщил, что у них наконец-то появился врач. Джордж Ричардсон поднялся, и его приветствовали громкими аплодисментами, а когда он победно вскинул руки, аплодисменты перешли в радостные крики. Потом Ральф сообщил собравшимся, что, насколько ему известно, в ближайшие пару дней к ним должны присоединиться еще шестьдесят человек. – Что ж, на этом повестка дня исчерпана. – Стью оглядел собравшихся. – Я хочу, чтобы Сэнди Дюшен вновь поднялась на трибуну и сообщила, сколько же нас, но прежде чем я это сделаю, нет ли у кого вопросов, которые мы могли бы сегодня обсудить? Он ждал. Видел среди зрителей и Глена, и Сью Штерн, и Ларри, и Ника, и, разумеется, Фрэнни. На их лицах читалось напряжение. Если бы кто-то захотел упомянуть Флэгга, спросить, что делает и думает комитет по этому поводу, то время пришло. Но стояла тишина. И, выждав пятнадцать секунд, Стью предоставил слово Сэнди, которая торжественно огласила число собравшихся. А когда люди начали расходиться, Стью подумал: «Что ж, и на этот раз пронесло». После собрания несколько человек подошли, чтобы поздравить его, в том числе и новый врач. – У вас все отлично получилось, шериф, – сказал Ричардсон, и Стью едва не оглянулся, чтобы посмотреть, к кому тот обращается. Потом вспомнил и перепугался. Представитель закона? Он чувствовал себя мошенником. Год, сказал себе Стью. Год, не больше. Но страх не уходил. Стью, Фрэн, Сью Штерн и Ник неторопливо шагали в центр города, их шаги гулко отдавались от бетонного тротуара, когда они пересекали кампус Колорадского университета, направляясь к Бродвею. Другие люди, негромко разговаривая, тоже расходились по домам. До полуночи оставалось чуть больше тридцати минут.