Справляться с этим самой. Разве не эти слова в той или иной форме он говорил разным людям всю свою жизнь? Почему они прилипали к нему, когда он знал, что прав, почему не уходили, цеплялись за него, заставляя усомниться в собственной правоте? – Давай займемся любовью. – Ее руки обвили его шею. Она прижалась к нему всем телом, и по его мягкости, теплоте и упругости Ларри понял, что не ошибся и под платьем у Надин действительно ничего нет. «Под платьем она в чем мать родила», – подумал он, и эта мысль разом возбудила его. – Все правильно, я тебя чувствую, – прошептала она и начала тереться об него, из стороны в сторону, вверх-вниз, вызывая сладостные ощущения. – Займись со мной любовью, и все закончится. Я спасусь. Спасусь. Я спасусь. Ларри поднял руки – и потом так и не смог объяснить себе, как сумел устоять, когда имел возможность оказаться в ее теплоте тремя быстрыми движениями и одним толчком, чего она, собственно, от него и хотела, – но каким-то образом он поднял руки, высвободился из объятий Надин и оттолкнул ее с такой силой, что она споткнулась и едва не упала. Долгий стон сорвался с ее губ. – Ларри, если бы ты знал… – Что ж, я не знаю. Почему бы тебе не попытаться объяснить мне, вместо того чтобы меня насиловать? – Насиловать! – повторила она и пронзительно рассмеялась. – Это забавно! Ох, что ты сказал! Я! Насилую тебя! Ох, Ларри! – Чего бы ты ни хотела от меня, ты могла это получить. На прошлой неделе или неделей раньше. Неделей раньше я бы упрашивал тебя взять это. Я хотел, чтобы ты это получила. – Тогда было слишком рано, – прошептала она. – А теперь слишком поздно. – Ему не нравился такой грубый тон, но он ничего не мог с собой поделать. Его все еще трясло от желания овладеть ею. – И что ты собираешься делать, а? – Хорошо. Прощай, Ларри. Она отворачивалась. Это была уже не просто Надин, отворачивающаяся от него навсегда. Это была и специалистка по гигиене рта. И Ивонн, с которой он снимал квартиру в Лос-Анджелесе, – она так разозлила его, что он просто надел туфли и ушел, оставив ее расплачиваться за аренду. И Рита Блейкмур. И, хуже всего, его мать. – Надин!.. Она не обернулась. Превратилась в черный силуэт, едва различимый среди других черных силуэтов. А потом и вовсе исчезла на темном фоне гор. Он позвал ее еще раз, но она не ответила. И что-то ужасное чувствовалось в том, как она оставила его, как слилась с этим черным фоном. Он постоял перед универсамом, сжимая кулаки, с каплями пота, выступившими на лбу, несмотря на прохладный вечер. Все его призраки вернулись, и наконец-то он понял, как приходится расплачиваться за то, что ты никакой не хороший парень: у тебя никогда не будет уверенности в мотивах своих поступков, тебе никогда не определить, чего больше ты приносишь человеку, вреда или пользы, тебе никогда не избавиться от кислого привкуса сомнения во рту, и… Он резко поднял голову. Его глаза широко раскрылись, а потом чуть не вылезли из орбит. Ветер набрал силу и жутковато завыл в каком-то пустом дверном проеме. А издалека, как показались Ларри, донесся стук каблуков, уходящих в ночь, стук стоптанных каблуков, раздающийся где-то в предгорьях, летящий на крыльях ледяного ночного ветра. Запыленные каблуки отмеряли свой путь к могиле Запада. Люси услышала, как он вошел, и ее сердце яростно забилось. Она велела ему умерить пыл, потому что Ларри мог вернуться за вещами, но сердце не сбавляло скорости. Он выбрал меня! Эта мысль стучала в мозгу, подгоняемая быстрыми ударами сердца. Он выбрал меня… Несмотря на волнение и надежду, переполнявшие Люси, она неподвижно лежала на спине, ждала и смотрела в потолок. Она ведь сказала Ларри чистую правду, когда призналась, что у нее и таких девушек, как Джолин, был только один недостаток: каждой хотелось, чтобы ее любили. Но она всегда хранила верность своему мужчине. Ни с кем ему не изменяла. Никогда не изменяла мужу, никогда не изменяла Ларри, а если до того, как встретила их, не была монахиней… так прошлое – оно и есть прошлое. Нельзя вернуться назад и сделать все иначе. Такая привилегия, возможно, дается богам, но не мужчинам и женщинам, и скорее всего оно и к лучшему. Будь все наоборот, люди умирали бы от старости, все еще пытаясь переписать молодость. Зная, что прошлое недоступно, ты, кажется, мог прощать. Слезы струились по ее щекам. Дверь открылась, и она увидела его – только силуэт. – Люси! Ты не спишь? – Нет. – Могу я зажечь лампу? – Если хочешь. Она услышала шипение газа. А потом вспыхнул свет, и она увидела Ларри. Бледного и потрясенного. – Я должен тебе кое-что сказать. – Нет, не должен. Просто ложись в постель. – Я должен это сказать. Я… – Он приложил руку ко лбу. Потом пробежался пальцами по волосам. – Ларри! – Она села. – Ты в порядке? Он заговорил, словно и не слышал ее, не глядя на нее: – Я тебя люблю. Если ты меня хочешь, я твой. Но я не уверен, что тебе достанется много. Я – далеко не лучший выбор, Люси. – Я готова рискнуть. Иди в постель. Он пришел. И они слились друг с другом. А когда все закончилось, она сказала, что любит его, чистая правда, Господь свидетель. И похоже, именно это Ларри и хотел услышать, но Люси думала, что надолго он не заснул. В ту ночь она проснулась (или ей приснилось, что проснулась) и увидела Ларри, стоящего у окна, склонив голову, словно прислушиваясь, и свет и тень превратили его лицо в изможденную маску. Но при свете дня она все больше склонялась к мысли, что ей это приснилось; при свете дня он выглядел таким же, как и всегда. А три дня спустя они узнали от Ральфа Брентнера, что Надин переехала к Гарольду Лаудеру. Лицо Ларри закаменело, но только на мгновение. И хотя Люси ругала себя за это, новости Ральфа позволили ей вздохнуть свободнее. Одной угрозой ее счастью стало меньше. После встречи с Ларри она провела дома совсем немного времени. Вошла, направилась в гостиную, зажгла лампу. Высоко подняв ее, двинулась дальше, остановившись только на мгновение, чтобы заглянуть в комнату мальчика. Ей хотелось убедиться, что она сказала Ларри правду. Так и вышло. Лео лежал среди смятых простыней в одних трусах… но царапины и порезы зажили, а во многих местах исчезли вовсе. И загар, который он приобрел, когда ходил практически голый, заметно сошел. «Но это еще не все», – подумала Надин. Изменилось и его лицо – она видела эти изменения, даже когда мальчик спал. Ушла свирепость нуждавшейся в опеке немоты. Он перестал быть Джо. На кровати лежал обычный мальчик, уставший после долгого дня. Надин подумала о ночи, когда она заснула, а проснувшись, обнаружила, что Джо рядом нет. В Норт-Беруике, штат Мэн, на другом конце континента. Она последовала за ним к дому, на крыльце которого спал Ларри. Ларри спал на застекленном крыльце, Джо стоял рядом, яростно размахивая ножом, и разделяла их лишь тонкая сдвигаемая стеклянная перегородка. И она заставила Джо уйти. Ненависть яркой вспышкой полыхнула в Надин, вышибая яркие искры, как при ударе кресала о кремень. Лампа Коулмана задрожала в ее руке, заставив тени пуститься в дикий пляс. Ей следовало позволить ему довести дело до конца. Ей следовало самой открыть дверь на крыльцо, пустить его туда, чтобы он колол, и бил, и рвал, и выдирал, и уничтожал. Ей следовало… Внезапно мальчик повернулся и застонал, словно просыпаясь. Его руки поднялись и принялись лупить воздух: он сражался во сне с чем-то темным. И Надин ушла, кровь стучала в ее висках. В мальчике оставалось что-то странное, и ей не понравилось то, что он сейчас сделал, будто прочитав ее мысли. Она знала, что надо действовать. И действовать быстро. Надин прошла в свою комнату. На полу лежал ковер. У стены стояла узкая кровать – кровать старой девы. И все. Только стены без единой картины. Комната, полностью лишенная личностных особенностей человека, который в ней жил. Она открыла дверь стенного шкафа и порылась в глубине, за висящей на плечиках одеждой. Теперь она стояла на коленях, вся в поту. Вытащила ярко раскрашенную коробку с фотоснимком смеющихся взрослых на лицевой стороне. Взрослых, играющих в настольную игру. И возраст этой игры составлял не менее трех тысяч лет. Она нашла планшетку в магазине необычных товаров в центре города, но не решалась воспользоваться ею в доме, в присутствии мальчика. Собственно, вообще не решалась воспользоваться ею… до этого момента. Что-то потянуло ее в магазин, но когда она увидела планшетку в ярко раскрашенной коробке, в ней началась чудовищная борьба… та самая борьба, которую психологи называют «влечение/отвращение». Она тогда вспотела, как и сейчас, ее одновременно раздирали два желания: убежать из магазина, не оглядываясь, и схватить коробку, эту ужасающую веселенькую коробку, и унести домой. Последнее желание пугало ее больше всего, потому что она знала: это не ее желание. И в конце концов она взяла коробку. Произошло это четыре дня назад. Каждый вечер отвращение становилось все сильнее, и сегодня, наполовину обезумев от страхов, природы которых она не понимала, Надин пошла к Ларри, надев синевато-серое платье на голое тело. Пошла, чтобы положить конец этим страхам раз и навсегда. Сидя на крыльце, дожидаясь их возвращения после собрания, она точно знала, что наконец-то поступила правильно. Ее не оставляло ощущение, это слегка пьянящее, кружащее голову ощущение, что она вела себя не так, как следовало, с той самой ночи, когда убегала от парня по отяжелевшей от росы траве. Только на этот раз парню предстояло поймать ее. Она намеревалась позволить ему поймать ее, чтобы поставить точку. Но, поймав, он ее не захотел. Надин встала, прижимая коробку к груди, и погасила лампу. Он презрел ее, и разве не говорят, что вся ярость ада – не чета женской ярости?.. Отвергнутая женщина сравнима с дьяволом… или его ставленником. Она остановилась еще раз, чтобы взять большой фонарь со стола в прихожей. В глубине дома мальчик вскрикнул во сне, отчего она на мгновение застыла, а волосы на ее затылке встали дыбом. Потом она вышла из дома. Ее «веспа» стояла у тротуара, та самая «веспа», на которой несколько дней назад она ездила к дому Гарольда Лаудера. Почему она туда ездила? После приезда в Боулдер она не обменялась с ним и десятком слов. Но в этой неразберихе с планшеткой и ужасе перед снами, которые она продолжала видеть, тогда как остальные – нет, ей вдруг пришла в голову мысль, что она должна поговорить об этом с Гарольдом. И она помнила, что боялась этого внезапного желания, когда вставляла ключ в замок зажигания «веспы». Как и при стремлении взять планшетку («Удиви друзей! Разнообразь вечеринку!» – гласила надпись на коробке), у нее возникло ощущение, что эту идею ей подкинули со стороны. Возможно, идея принадлежала ему. Но когда она сдалась и приехала к Гарольду, того не оказалось дома. Она обнаружила, что дверь на замке – это была первая запертая дверь в Боулдере, – а окна занавешены и закрыты ставнями. Ей это понравилось, и она огорчилась из-за того, что Гарольда нет дома. Иначе он впустил бы ее в дом, а потом запер за ней дверь. Они могли бы пройти в гостиную и поговорить, или заняться любовью, или вдвоем сделать что-то неописуемое, и никто бы об этом не узнал. Гарольд укрыл свой дом от посторонних глаз. – Что со мной происходит? – прошептала она темноте, но темнота ей не ответила. Она завела «веспу», и устойчивый треск двигателя, казалось, осквернил ночь. Надин села на мотороллер и поехала. На запад. Теперь, когда холодный ветер бил в лицо, она наконец-то почувствовала себя лучше. Ночной ветер сдувал паутину. Вы понимаете, да? Когда тебя лишают всех вариантов, что ты делаешь? Выбираешь из оставшихся. Выбираешь темное приключение, что бы это для тебя ни значило. Ты позволяешь Ларри поиметь эту глупышку в обтягивающих зад джинсах, с убогим словарным запасом и знаниями, почерпнутыми исключительно из киножурналов. Ты выходишь за рамки. Ты рискуешь… тем, чем можешь. По большей части рискуешь собой. Шоссе разматывалось перед Надин в узком луче фонаря «веспы». Она переключилась на вторую передачу, когда дорога, Бейзлайн-роуд, пошла в темную гору. Пусть они проводят свои собрания. Их занимает восстановление подачи электроэнергии; ее любовника занимают мировые проблемы. Двигатель «веспы» кряхтел и клокотал, но тем не менее работал. Жуткий и сексуальный страх начал захватывать ее, вибрация сиденья привела к пожару в нижней части живота (Ох, да ты возбудилась, Надин, добродушно подумала она. Дрянная, дрянная, ДРЯННАЯ девчонка). Справа тянулся отвесный склон. Там ее могла ждать только смерть. А наверху? Что ж, она это увидит. Слишком поздно поворачивать назад, и с этой мыслью она ощутила полную и сладостную свободу. Часом позже она уже прибыла в Рассветный амфитеатр, хотя до восхода солнца оставалось еще три часа, если не больше. Амфитеатр располагался у самой вершины Флагштоковой горы, и чуть ли не все жители Свободной зоны побывали на здешней обзорной площадке вскоре после прибытия в Боулдер. В ясный день – а их в Боулдере было большинство, во всяком случае, летом – с площадки открывался вид и на сам Боулдер, и на автостраду 25, уходящую на юг к Денверу и в Нью-Мехико, граница которого находилась в двухстах милях. На востоке равнина тянулась к Небраске, но сначала Боулдер-Каньон, словно ножевая рана, рассекал предгорья, заросшие соснами и елями. Летом планеры, словно птицы, летали над Рассветным амфитеатром, парили в теплых восходящих потоках воздуха. Теперь же Надин видела только то, что открывал свет ручного фонаря с шестью батарейками, который она положила на столик для пикника рядом с краем обзорной площадки. Тут же лежал и большой альбом для рисования, на чистой странице стояла планшетка, напоминавшая треугольного паука. Из ее брюха, как паучье жало, торчал карандаш, едва касающийся листа бумаги. Возбуждение Надин в равной степени было вызвано и эйфорией, и ужасом. Поднявшись сюда на кашляющей «веспе», определенно не предназначенной для поездок на такой высоте, она испытала то же самое, что Гарольд – в Нидерланде. Она почувствовала его. Но если Гарольд воспринимал все это с материалистической точки зрения, представлял себя куском железа, который притягивается магнитом, то Надин происходящее казалось мистическим событием, переходом границы. Словно эти горы и даже предгорья являлись ничейной землей между двумя сферами влияния: Флэгга на западе и старухи на востоке. Здесь сталкивались две магии, перемешивались, и смесь эта не принадлежала ни Богу, ни Сатане, будучи чистым язычеством. Надин чувствовала, что попала туда, где живут призраки. И планшетка… Она небрежно отбросила ярко раскрашенную коробку с надписью «СДЕЛАНО НА ТАЙВАНЕ», отдав ее на растерзание ветру. Сама планшетка представляла собой дешевую штамповку из оргалита или гипсокартона, но значения это не имело. Этим инструментом Надин намеревалась воспользоваться только один раз – решилась бы воспользоваться только один раз, – а даже плохой инструмент мог сделать то, для чего предназначался: взломать дверь, открыть окно, написать Имя. Она вспомнила надпись на лицевой стороне коробки: Удиви друзей! Разнообразь вечеринку! Какую песню иногда пел Ларри, сидя за рулем мчащейся по шоссе «хонды»? Привет, Центральная, что там у вас со связью, поговорить хочу я с…[179] Поговорить с кем? Но в этом-то и состоит вопрос, верно? Она помнила, как пользовалась планшеткой в колледже. Прошло больше десяти лет… а кажется, что это было вчера. Она пошла на третий этаж общежития, чтобы спросить у одной девушки, Рейчел Тиммс, когда начинаются дополнительные занятия по чтению, на которые они вместе ходили. В комнату набились девицы, штук шесть – восемь. Все смеялись и хихикали. Надин помнила, что у нее сложилось впечатление, будто они обкурились или даже чем-то закинулись. – Перестаньте! – воскликнула Рейчел, сама не в силах сдержать смех. – Разве можно надеяться, что дух выйдет на связь, если вы ведете себя, как стадо ослов? Сравнение со смеющимися ослами привело к тому, что стены задрожали от звонкого девичьего смеха. Планшетка уже стояла на столе, как и сейчас, треугольный паук на трех коротких лапках, с нацеленным вниз карандашом. Пока они смеялись, Надин взяла несколько вырванных из альбома для рисования листов и просмотрела «послания из астральной плоскости», полученные ранее. Томми говорит ты вновь стала пользоваться клубничной спринцовкой. Мама говорит у нее все хорошо.