6. Выяснить, одобрит ли Свободная зона создание энергетической команды как минимум из шестидесяти человек для восстановления подачи электричества до наступления холодов. 7. Выяснить, одобрит ли Свободная зона создание поисковой команды как минимум из пятнадцати человек для возможного установления местонахождения матушки Абагейл. Ларри обнаружил, что нервно складывает листок с повесткой дня, которую он выучил чуть ли не наизусть, в бумажный самолетик. Участие в работе организационного комитета казалось этаким развлечением, игрой: дети, изображающие парламентские процедуры в чьей-нибудь гостиной, сидящие кружком, пьющие колу, угощающиеся пирогом, испеченным Фрэнни, разговаривающие о всяком и разном. Даже обсуждение засылки шпионов на ту сторону гор, прямо в логово темного человека, казалось игрой, поскольку он сам представить себе не мог, что отправится на выполнение подобной миссии. Надо окончательно свихнуться, чтобы решиться встретиться лицом к лицу с этим живым кошмаром. Но на закрытых совещаниях, в комнате, мягко освещенной лампами Коулмана, эти планы казались вполне уместными. А если Судью, или Дейну Джергенс, или Тома Каллена и поймают, на закрытых совещаниях создавалось ощущение, что это не так уж важно, будто потерять ладью или королеву в шахматной партии. Но теперь, сидя в большущем зале, с Люси по одну руку и Лео по другую (он целый день не видел Надин, и Лео вроде бы не знал, где она находится; «Ушла…» – такой безразличный ответ получил Ларри на свой вопрос), Ларри наконец-то осознал, что происходит, и почувствовал, как внутри все затрепыхалось. Никакая это не игра. Здесь собралось пятьсот восемьдесят человек, и большинство из них даже не подозревали, что Ларри Андервуд – никакой не хороший парень, не знали о том, что первый человек, о котором Ларри попытался позаботиться после эпидемии «супергриппа», умер от передозировки лекарств. На ладонях выступил холодный пот. Руки все пытались сложить самолетик из листка с повесткой дня, но Ларри их остановил. Люси взяла одну его руку, сжала, улыбнулась ему. Он смог ответить только подобием гримасы – и услышал голос матери: Бог оставил у себя часть твоей души, Ларри. От этой мысли его охватила паника. Можно ли дать задний ход – или все зашло слишком далеко? Он не хотел взваливать на себя эту ношу. На закрытом заседании он уже внес предложение отправить Судью Ферриса на верную смерть. Если его не выберут и в постоянный комитет войдет кто-то еще, им придется проводить новое голосование по Судье, так? Разумеется, придется. И они могут проголосовать за кого-то еще. «Когда Лори Констебл выдвинет мою кандидатуру, я встану и скажу, что отказываюсь, – решил Ларри. – Конечно же, никто не сможет заставить меня, так? Нет, если я скажу, что не хочу. И кому, вашу мать, нужно взваливать на себя такое?» Уэйн Стьюки давным-давно сказал ему на берегу: …У тебя есть характер. И есть что-то еще… вроде способности грызть жесть. – У тебя все получится, – шепнула ему на ухо Люси. Он подпрыгнул. – Что? – Я сказала, у тебя все получится. Правда, Лео? – Да, да, – покивал Лео. Глаза мальчика не отрывались от заполненного зала, словно никак не могли поверить в его огромность. – Отлично. «Ты не понимаешь, тупоголовая баба, – думал Ларри. – Ты держишь меня за руку и не понимаешь, что я могу принять плохое решение, которое приведет к смерти вас обоих. Я уже проголосовал за убийство Судьи Ферриса, а именно он поддержит мое гребаное выдвижение. Какую же я заварил кашу!..» Бессвязный звук сорвался с его губ. – Ты что-то сказал? – спросила Люси. – Нет. А Стью уже шел по сцене к трибуне, в красном свитере и синих джинсах, таких ярких в режущем глаза свете аварийных ламп, подключенных к автономному генератору «Хонда», который Брэд Китчнер с помощниками привезли с электростанции. Где-то в середине зала раздались аплодисменты, Ларри не мог сказать, где именно, но циничная его часть нисколько не сомневалась, что инициировал их Глен Бейтман, местный эксперт по искусству управления толпой. В любом случае кто и где захлопал первым, значения не имело. Отдельные хлопки тут же переросли в громовую овацию. На сцене Стью остановился у кафедры, на его лице было написано полнейшее изумление. К аплодисментам присоединились крики и пронзительный свист. Потом люди вскочили на ноги, а аплодисменты теперь напоминали грохот сильнейшего ливня по крыше. Звучали крики: – Браво! Браво! Стью поднял руки, но это не помогло. Пожалуй, все принялись бить в ладоши еще сильнее. Ларри искоса глянул на Люси и увидел, что она яростно аплодирует, не отрывая глаз от Стью, а ее губы, пусть и дрожащие, разошлись в торжествующей улыбке. И она плакала. По другую сторону от Ларри Лео тоже аплодировал, снова и снова сводя ладони с такой силой, что Ларри испугался, как бы они не отвалились при очередном ударе друг о друга. Вне себя от радости, Лео, похоже, забыл все те слова, которые сумел вернуть с невероятным трудом. Так иной раз бывает с людьми, которые учат английский как второй язык. Мальчик мог только громко, с восторгом ухать. Брэд и Ральф подключили к генератору систему громкой связи, поэтому Стью дунул в микрофон и заговорил: – Дамы и господа… Но аплодисменты продолжались. – Дамы и господа, если вы займете свои места… Но они еще не хотели занять свои места. Аплодисменты не утихали. Ларри посмотрел вниз, потому что заболели руки, и увидел, что хлопает так же неистово, как и остальные. – Дамы и господа… Аплодисменты грохотали и эхом отражались от потолка и стен. Над головами металось семейство ласточек, которое устроилось в этом тихом и просторном зале после того, как разразилась эпидемия, а теперь изо всех сил пыталось найти безлюдное место. «Мы аплодируем сами себе, – подумал Ларри. – Мы аплодируем тому, что мы здесь, живые, все вместе. Может, так мы говорим «привет» нашему групповому «я». Привет, Боулдер. Наконец-то. Как хорошо быть здесь, как хорошо быть живым». – Дамы и господа, я буду вам очень признателен, если вы займете свои места. Мало-помалу аплодисменты начали стихать. Теперь не составляло труда услышать, как всхлипывают женщины – и многие мужчины. Люди громко сморкались. Шепотом переговаривались друг с другом. Шуршание прокатилось по аудитории: все усаживались. – Я рад, что вы здесь, – продолжил Стью. – Я рад, что я здесь. – Из динамиков донесся вой, и Стью пробормотал: – Чертова хреновина! Слова эти тоже разнеслись по конференц-залу. Послышался смех, Стью покраснел. – Наверное, нам придется вновь привыкать ко всему этому. Новый шквал аплодисментов. Стью заговорил, лишь дождавшись тишины: – Для тех, кто меня не знает, скажу, что я Стюарт Редман, родом из Арнетта, штат Техас, хотя, позвольте сказать, мне уже и не верится, что я там когда-то жил. – Он откашлялся, микрофон снова взвыл, и Стью отступил на шаг. – Я очень нервничаю, стоя перед вами, поэтому уж извините меня… – Извиняем, Стью! – радостно закричал Гарри Данбартон, и зал одобрительно засмеялся. «Прямо-таки групповой выезд на природу, – подумал Ларри. – Не хватает только пения псалмов. Будь здесь матушка Абагейл, готов спорить, мы бы уже вовсю пели». – В последний раз так много людей смотрели на меня, когда наша школьная футбольная команда вышла в плей-офф, но тогда они таращились еще на двадцать одного парня, не говоря уже про девушек в коротких юбках. Искренний смех. Люси обняла Ларри за шею, подтянула к себе и прошептала в ухо: – Чего он волновался? Он прирожденный политик! Ларри кивнул. – Но если вы мне поможете, я как-нибудь продержусь. Аплодисменты. «Эта толпа аплодировала бы речи Никсона об отставке, а потом еще и попросила бы его сыграть на пианино», – подумал Ларри. – Прежде всего я хочу объяснить вам, откуда взялся организационный комитет и как вышло, что я оказался перед вами. Мы всемером собрались вместе и решили провести это собрание, чтобы как-то упорядочить нашу жизнь. Предстоит многое сделать, и я бы хотел представить вам всех членов нашего комитета. Надеюсь, вы сэкономили немного аплодисментов для каждого из них, потому что они все работали над повесткой дня, которую вы сейчас держите в руках. Итак, первая – мисс Фрэнсис Голдсмит. Встань, Фрэнни, и покажись нам в платье. Фрэн поднялась. На собрание она пришла в красивом ярко-зеленом платье с желтоватым отливом и скромной ниткой жемчуга, которая в прежние дни стоила две тысячи долларов. Она получила свою порцию аплодисментов, разбавленную добродушным свистом. Фрэн села, густо покраснев, и еще до того, как аплодисменты окончательно смолкли, Стью продолжил: – Мистер Глен Бейтман из Вудсвилла, штат Нью-Хэмпшир. Глен встал, и толпа зааплодировала ему. Он вскинул руки с оттопыренными средним и указательным пальцами, и раздался восторженный рев. Ларри Стью представил предпоследним, и он встал, отдавая себе отчет, что Люси улыбается, глядя на него снизу вверх, а потом его накрыла теплая волна аплодисментов. «Когда-то, – подумал он, – в другом мире такие аплодисменты припасали для заключительной песни концерта, в моем случае – для пустячка, именуемого “Поймешь ли ты своего парня, детка?”». Но сегодняшний вариант ему нравился больше. Он простоял перед ними всего секунду, а показалось, что гораздо дольше. И он уже знал, что не будет отказываться от своего выдвижения. Ника Стью представил последним, и ему хлопали продолжительнее и громче, чем остальным. – Этого нет в повестке дня, – вновь заговорил Стью, когда аплодисменты смолки, – но у меня есть предложение начать собрание с исполнения национального гимна. Я полагаю, все помнят и слова, и мелодию. Шуршание, шарканье – люди поднимались. Еще пауза – все ждали, что начнет кто-то другой. И наконец нежный женский голос в одиночестве исполнил первые три слова. – Смотри, видишь ли… – запела Фрэнни, но на мгновение Ларри почудилось, что на ее голос наложился другой, его собственный, и он сам был не в Боулдере, а в Вермонте, четвертого июля, когда республике стукнуло двести четырнадцать лет, а Рита лежала мертвой в палатке у него за спиной, ее рот наполняла зеленая блевота, и в руке она сжимала пустой пузырек из-под таблеток. Он вдруг покрылся гусиной кожей и почувствовал, что все они под наблюдением, за ними наблюдает нечто такое, что может, выражаясь словами старой песни рок-группы «Ху», видеть на мили, и мили, и мили. Нечто ужасное, и темное, и чужеродное. На мгновение ему захотелось бежать отсюда куда глаза глядят, бежать и не останавливаться. Здесь не играли в игры. Здесь занимались серьезным делом. Решали вопросы жизни и смерти. А может, и еще более серьезные. К голосу Фрэнни присоединились другие голоса. – …ты в солнца первых лучах… – пела Люси, держа его за руку. Она снова плакала, и другие плакали, большинство плакало, оплакивали то, что ушло, но не забылось, сбежавшую американскую мечту с хромированными колесами и инжектором, и внезапно он вспомнил не Риту, а себя с матерью на стадионе «Янкиз» двадцать девятого сентября, когда «Янкиз» совсем немного отставали от «Ред сокс» и всякое могло случиться. На стадионе собралось пятьдесят пять тысяч человек, все стояли, игроки на поле прижимали бейсболки к сердцу, Гуирди – на питчерской горке, Рики Хендерсон – в левом углу поля («…с чем в заката часы…»), и прожектора светили в лиловых сумерках, и мотыльки и другие ночные насекомые мягко бились о них, и вокруг гудел Нью-Йорк, город контрастов. Ларри тоже запел, а когда они пропели гимн до конца и вновь загремели аплодисменты, он и сам немного прослезился. Рита ушла. Элис Андервуд ушла. Нью-Йорк ушел. Америка ушла. Даже если бы они смогли победить Рэндалла Флэгга, построенное ими уже никогда не станет прежним миром темных улиц и ярких грез. Обильно потея под яркими лампами, Стью зачитал первые пункты повестки дня: оглашение и ратификация Конституции и Билля о правах. Пение национального гимна глубоко тронуло его, и не только. Половина присутствующих не скрывала слез. Никто не попросил зачитать документы – хотя парламентский процесс предоставлял им такое право, – и Стью мог только поблагодарить их за это. Чтец из него был никакой. После того как граждане Свободной зоны одобрили «чтение» обоих документов, поднялся Глен Бейтман и внес предложение утвердить оба документа законами Свободной зоны. – Поддерживаю предложение! – крикнул кто-то из задних рядов. – Предложение внесено и поддержано. Кто за это предложение, скажите «да». Всеобщее «ДА!» едва не снесло крышу. Коджак, который спал у стула Бейтмана, поднял голову, моргнул, потом вновь положил морду на лапы. Мгновением позже опять поднял голову, когда толпа устроила себе громовую овацию. «Им нравится голосовать, – подумал Стью. – Голосование позволяет им почувствовать, что они снова хоть что-то контролируют. Видит Бог, им это чувство необходимо. Оно необходимо нам всем». Покончив с первыми вопросами повестки дня, Стью ощутил, как напряглись мышцы. «А теперь, – вздохнул про себя он, – мы переходим к той части, где нас могут ждать любые неприятные сюрпризы». – Третий пункт нашей повестки дня гласит… – Тут ему пришлось откашляться. Микрофон вновь взвыл, и Стью почувствовал, что потеет еще сильнее. Фрэн, которая смотрела на него, кивнула, давая понять, что надо продолжать. – Он гласит: «Выяснить, согласится ли Свободная зона выдвинуть и избрать управляющий комитет в составе семи представителей Свободной зоны». Это означает… – Мистер председатель!.. Мистер председатель! Стью оторвался от своих записей и почувствовал укол страха, сопровождаемый дурным предчувствием. К нему обращался Гарольд Лаудер. Гарольд Лаудер в костюме и при галстуке. С аккуратно причесанными волосами. Он стоял в середине центрального прохода. Однажды Глен сказал, что оппозиция может объединиться вокруг Гарольда. Но так быстро? Стью надеялся, что нет. На мгновение подумал, а может, продолжить, сделав вид, что не услышал Гарольда, но и Глен, и Ник предупреждали его об опасностях, которыми чревато такое пренебрежение. Неужели он ошибся, предположив, что Гарольд начал жизнь с чистого листа? Что ж, ему предстояло получить ответ в самом ближайшем будущем. – Слово предоставляется Гарольду Лаудеру. Головы поворачивались, шеи вытягивались: всем хотелось получше разглядеть Гарольда Лаудера. – Я вношу предложение избрать членов организационного комитета в постоянный комитет in toto[174]. Если они согласятся… В конференц-зале на мгновение повисла полная тишина. В голове Стью закружились безумные мысли: Тото? Тото? Разве это не собачка из «Волшебника страны Оз»? Потом вновь раздались аплодисменты, десятки людей закричали: