– Когда Моисей разбил золотого тельца, израильтяне перестали поклоняться ему. Когда потоп затопил храм Ваала, в Месопотамии решили, что он не такой уж крутой бог. Однако Иисуса нет уже две тысячи лет, а люди не только следуют его учению, но и живут и умирают, веря, что со временем он непременно вернется и все будет ничуть не хуже, чем теперь. Именно так относятся в Свободной зоне к матушке Абагейл. Люди абсолютно уверены, что она вернется. Ты с ними говорил? – Да, – кивнул Стью. – Я не могу в это поверить. Старая женщина где-то бродит одна, а все лишь интересуются, успеет ли она принести Десять заповедей, начертанных на каменных скрижалях, до собрания. – Может, она и принесет, – очень серьезно ответил Глен. – И потом, некоторые очень волнуются. Ральф Брентнер, например, просто рвет на себе волосы. – Ральф молодец. – Стью пристально посмотрел на Глена. – А ты, лысый? Как ты к этому относишься? – Тебе бы перестать так меня называть. Это унижает. Но я отвечу. Это в каком-то смысле забавно: старина Восточный Техас оказался более устойчивым к Божьим чарам, чем матерый социолог-агностик. Я думаю, она вернется. Каким-то образом. А что думает Фрэнни? – Не знаю. Не видел ее с утра. Насколько мне известно, она вполне может есть саранчу и дикий мед на пару с матушкой Абагейл. – Он бросил взгляд на Утюги, поднимающиеся из синеватой дымки жаркого дня. – Господи, Глен, я надеюсь, что со старухой все в порядке. Фрэн даже не знала об уходе матушки Абагейл. Утро она провела в библиотеке, читая книги по огородничеству. Там оказалось людно. Еще двое или трое интересовались сельским хозяйством, один молодой человек в очках штудировал книгу «Семь независимых источников энергии для вашего дома», а симпатичная блондинка лет четырнадцати не отрывалась от потрепанного томика «600 простых рецептов» в мягкой обложке. Фрэнни вышла из библиотеки примерно в полдень и зашагала по Ореховой улице. На полпути домой встретила Ширли Хэммет, женщину средних лет, которая приехала в Боулдер с Дейной, Сюзан и Патти Крогер. С тех пор она заметно изменилась в лучшую сторону, превратившись в энергичную и миловидную городскую матрону. Ширли поздоровалась с Фрэн. – Как думаешь, она вернется? Я спрашиваю всех. Если бы в этом городе была газета, я бы предложила редактору провести народный опрос. Вроде: «Что вы думаете о позиции сенатора Трепло по поводу истощения нефтяных запасов?» Что-нибудь этакое. – Кто вернется? – Матушка Абагейл, разумеется. Где ты была все это время, девочка? Сидела под замком? – В чем дело? – разом встревожилась Фрэнни. – Что случилось? – Дело в том, что никто ничего не знает. – И Ширли рассказала Фрэн, что происходило в городе, пока та сидела в библиотеке. – Она просто… ушла? – хмурясь, спросила Фрэнни. – Да. Разумеется, она вернется, – уверенно добавила Ширли. – В записке так и сказано. – Если будет на то Божья воля? – Это образное выражение, я уверена. – В глазах Ширли появился холодок. – Что ж… я на это надеюсь. Спасибо, что сказали мне, Ширли. Вас по-прежнему донимают головные боли? – Нет. Уже прошли. Я буду голосовать за тебя, Фрэн. – Г-м-м-м? – Мыслями Фрэнни уже была далеко, анализируя поступившую информацию, и даже не поняла, о чем говорит Ширли. – В постоянный комитет! – Ах! Что ж, спасибо. Я еще не уверена, нужна ли мне эта работа. – У тебя все отлично получится. У тебя и у Сюзи. Мне пора, Фрэн. Еще увидимся. Они расстались. Фрэнни поспешила домой в надежде, что Стью знает побольше, чем Ширли. Исчезновение старой женщины практически сразу после их совещания прошлым вечером вызвало у нее суеверный ужас. Теперь они не могли представить самые важные решения – вроде отправки людей на запад – на суд матушки Абагейл, и Фрэнни это не нравилось. Она буквально ощущала, как с уходом матушки на ее плечи легла слишком большая ответственность. Дома было пусто. Со Стью она разминулась на какие-то пятнадцать минут. Под сахарницей лежала записка: «Вернусь к 21.30. Я с Ральфом и Гарольдом. Не волнуйся. Стью». Ральфом и Гарольдом? На Фрэн вновь накатила волна ужаса, уже не имевшая ничего общего с исчезновением матушки Абагейл. Но с чего ей бояться за Стью? Господи, если Гарольд попытается что-то сделать… ну, что-то странное… Стью порвет его на куски. Если только… если только Гарольд не подкрадется сзади и… Она обхватила локти ладонями – внезапно ей стало очень холодно, – гадая, что Стью мог делать с Ральфом и Гарольдом. Вернусь к 21.30. Господи, как долго ждать!.. Она постояла на кухне, хмуро глядя на свой рюкзак на столе. Я с Ральфом и Гарольдом. Значит, маленький домик Гарольда на Арапахоу будет пустовать до половины десятого. Если, конечно, они не сидят там, а если сидят, она сможет к ним присоединиться и утолить свое любопытство. На велосипеде туда добираться считанные минуты. А если там никого не окажется, она сможет найти нечто такое, что развеет ее тревоги… или… но об этом она себе думать не позволила. Развеет тревоги? – хмыкнул внутренний голос. Или поможет окончательно свихнуться? Предположим, ты НАЙДЕШЬ что-то странное. Что тогда? Что ты с этим сделаешь? Она не знала. Если на то пошло, не имела ни малейшего понятия. Не волнуйся. Стью. Но волноваться как раз следовало. Отпечаток пальца в ее дневнике давал повод для волнений. Потому что у человека, способного украсть твой дневник и ознакомиться с твоими сокровенными мыслями, нет ни моральных принципов, ни совести. Такой человек мог подкрасться сзади к тому, кого ненавидел, и столкнуть с высокого обрыва. Или ударить камнем. Или пырнуть ножом. Или застрелить. Не волнуйся. Стью. Но если Гарольд сделает нечто подобное, в Боулдере ему не жить. И куда он пойдет? Вот только Фрэн прекрасно понимала куда. Она еще не была уверена (еще не знала наверняка), что Гарольд и есть тот гипотетический человек, которого она нафантазировала, но сердцем чувствовала, что есть место, где собирались такие люди. Есть, будьте уверены. Быстрыми, резкими движениями она надела рюкзак и направилась к двери. Через три минуты Фрэнни уже катила по Бродвею в сторону Арапахоу под ярким послеполуденным солнцем и думала: Мы будем сидеть в гостиной Гарольда, пить кофе, говорить о матушке Абагейл, и все будет хорошо. Просто хорошо. Но маленький домик Гарольда оказался темным, пустым и запертым. Уже это выглядело для Боулдера из ряда вон выходящим. В прежние дни ты запирал дверь, чтобы никто не смог украсть твой телевизор, стереосистему, драгоценности жены. Но теперь телевизоры и стереосистемы никакой ценности не представляли – бери не хочу, без электричества они превратились в бесполезные железки; что же до драгоценностей, любой мог поехать в Денвер и набить ими рюкзак. Почему ты запираешь дверь, Гарольд, когда все бесплатно? Потому что никто не боится ограбления больше вора? В этом все дело? Вскрывать замки она не умела. Уже собралась уезжать, когда ей пришло в голову проверить подвальные окна. Находились они чуть выше уровня земли, темные от пыли. Первое же окно, которое толкнула Фрэнни, сдвинулось на направляющих, пыль посыпалась на пол подвала. Фрэн осмотрелась: ни души. Никто, кроме Гарольда, еще не поселился на Арапахоу. И это тоже вызывало вопросы. Гарольд мог улыбаться, пока не треснет лицо, похлопывать людей по спине и проводить время в компании, с радостью предлагал свою помощь тем, кто о ней просил, а иногда и безо всякой просьбы, легко вызывал симпатию к себе – и действительно, в Боулдере о нем были самого высокого мнения. Но если говорить о выборе места жительства, как-то это не вписывалось в общую благостную картину. Указывало на существование иного аспекта во взглядах Гарольда на общество и свою позицию в нем… возможно. Или объяснялось его склонностью к уединению. Фрэнни протиснулась в окно, перепачкав блузку, спрыгнула на пол. Окно находилось на уровне глаз. Гимнастикой она не занималась, как и вскрытием замков, поэтому выбраться наружу могла, лишь встав на какой-нибудь ящик или стул. Фрэн огляделась. Подвал был переоборудован в игровую комнату. «Отец часто говорил об этом, но руки так и не дошли», – подумала она, ощутив укол грусти. Стены, обитые сосновыми досками, встроенные в них квадрафонические динамики, подвесной потолок, большой шкаф, наполненный пазлами и книгами, электрическая железная дорога, игрушечный автодром, стол для аэрохоккея, на который Гарольд небрежно поставил ящик с колой. Эта комната принадлежала детям, и на стенах висело много постеров. На самом большом, теперь старом и потрескавшемся, Джордж Буш выходил из церкви в Гарлеме со вскинутыми руками, широко улыбаясь. Надпись большими красными буквами гласила: «НИКАКОГО БУГИ-ВУГИ ДЛЯ КОРОЛЯ РОК-Н-РОЛЛА». И такой грусти, внезапно навалившейся на нее, Фрэнни не испытывала с тех пор… по правде говоря, никогда не испытывала. Она прошла через потрясения, и страх, и жуткий ужас, и дикое горе, от которого немели и разум, и тело, но столь глубокую и терзающую душу грусть ощутила впервые. А с ней неожиданно пришла и тоска по Оганквиту, по океану, по дорогим сердцу холмам и соснам Мэна. Безо всякой на то причины она вдруг вспомнила о Гасе, стороже автомобильной стоянки у общественного пляжа Оганквита, и на мгновение подумала, что сердце у нее разорвется от постигших ее утрат и печали. Что она делала здесь, балансируя между равнинами и горами, которые делили страну надвое? Это не ее место. Она тут чужая. Единственный всхлип сорвался с ее губ и прозвучал так пугающе и уныло, что она второй раз за день зажала рот обеими руками. Хватит, Фрэнни, давай без этого. Так быстро пережить это невозможно. Понемногу все уляжется. Если тебе так уж необходимо поплакать, сделай это позже, не в подвале Гарольда Лаудера. Дело прежде всего. Она направилась мимо большого постера к лестнице, проходя мимо улыбающегося, вечно радостного лица Джорджа Буша, горько улыбнулась. Он-то точно станцевал буги-вуги. Наверняка. Поднимаясь по ступеням, Фрэнни подумала, что дверь на кухню, конечно же, будет заперта, но та открылась легко, даже не скрипнув. Кухня оказалась чистой и опрятной: вымытые тарелки на сушке, сверкающая газовая плита… но запах жареного жира висел в воздухе, будто призрак прежнего Гарольда, того самого Гарольда, который появился в ее жизни, приехав к их дому за рулем «кадиллака» Роя Брэннигана, когда она хоронила отца. Конечно же, если Гарольд придет прямо сейчас, будет скандал, подумала Фрэнни. Мысль эта заставила ее обернуться. Она буквально ожидала увидеть Гарольда, стоящего у двери в гостиную и ухмыляющегося ей в лицо. Само собой, там никого не было, но сердце забилось сильнее. На кухне она не заметила ничего особенного, поэтому прошла в гостиную. Там царила темнота, такой мрак, что ей стало не по себе. Гарольд не только запирал двери, но и задергивал шторы. Вновь она почувствовала, что столкнулась с подсознательным выражением внутреннего мира Гарольда. Почему человек задергивал шторы в своем доме, живя в маленьком городе, где все живые знали, что задернутыми шторами отмечены дома мертвых? В гостиной, как и на кухне, царил идеальный порядок, хотя мебель выглядела тяжеловесной и далеко не новой. Единственным украшением служил камин с каменной площадкой, такой большой, что на ней мог уместиться человек. Туда Фрэнни и присела, задумчиво оглядываясь. А когда чуть сместилась, почувствовала, как шевельнулась расшатавшаяся плита. Она уже было собралась встать и посмотреть повнимательнее, но тут кто-то постучал в дверь. Страх обрушился на Фрэнни, будто тонна перьев. Ее просто парализовало. Горло перехватило, и только потом она поняла, что подпустила в трусы. Стук повторился: несколько быстрых, резких ударов. Господи, подумала Фрэнни. Шторы задернуты и ставни закрыты, спасибо небесам. За этой мыслью пришла другая: а что, если она оставила велосипед там, где его мог увидеть любой прохожий? Неужели оставила? Фрэнни отчаянно пыталась вспомнить, но долгое время в голове у нее крутилась только одна идиотская фраза, вроде бы очень знакомая: Прежде чем вынуть сучок из глаза соседа твоего, убери бревно из своего собственного… В дверь постучали в третий раз, после чего раздался женский голос: – Есть кто дома? Фрэн замерла. Она внезапно вспомнила, что оставила велосипед во дворе, под веревкой, на которой Гарольд сушил белье. Поэтому с фасада увидеть его не представлялось возможным. Но если бы гостья Гарольда решила подойти к двери черного хода… Ручка парадной двери – Фрэнни могла ее разглядеть – начала чуть поворачиваться вправо-влево. Кто бы это ни был, надеюсь, с замками она управляется не лучше моего, подумала Фрэнни, а потом обе ее руки метнулись ко рту, чтобы заглушить рванувшийся наружу смех. Вот тут она посмотрела на свои брючки из хлопчатобумажной ткани и увидела, как сильно испугалась. Слава Богу, не обделалась. Во всяком случае, пока. Смех, истерический и испуганный, вновь попытался вырваться на свободу. И тут, с неописуемым облегчением, Фрэнни услышала удаляющиеся от двери шаги: гостья уходила по бетонной дорожке, которая вела к тротуару. В следующие мгновения Фрэнни руководствовалась не осознанным решением, а инстинктами. Она метнулась через гостиную и прихожую к парадной двери, приникла к крошечной щелке между шторой и рамой. Увидела женщину с длинными темными волосами, в которых белели седые пряди. Та усаживалась на маленький скутер «веспа», припаркованный у тротуара. Как только завелся двигатель, женщина забрала волосы назад и сцепила заколкой. Это же Надин Кросс… она пришла с Ларри Андервудом! Откуда она знает Гарольда? Потом Надин включила передачу, скутер дернулся, покатил по улице и скоро исчез из виду. Фрэн шумно выдохнула, почувствовала, как ноги становятся ватными. Отрыла рот, чтобы выпустить смех, бурлящий в горле, уже зная, как он будет звучать: дребезжаще и облегченно. Вместо этого разрыдалась. Пятью минутами позже, слишком разнервничавшись, чтобы продолжить обыск, она вылезла через подвальное окно при помощи плетеного кресла, которое пододвинула к стене. Потом, лежа животом на раме, чуть оттолкнула кресло, чтобы никто не заподозрил, для чего его использовали. Кресло, конечно, не удалось вернуть на прежнее место, но люди редко замечали, где что стоит, да и Гарольд, похоже, спускался в подвал только за колой. Фрэнни закрыла окно и взяла велосипед. Она еще не успела прийти в себя от страха, и ее подташнивало. «Зато штаны подсыхают, – решила она. – Когда надумаешь залезть в чужой дом в следующий раз, Фрэнсис Ребекка[170], не забудь надеть резиновые трусы». Она выехала из двора Гарольда, на полной скорости проскочила Арапахоу, держа курс на центр города, к бульвару Каньона, и уже через пятнадцать минут добралась до дома.