Поэтому давайте посмотрим, сумеем ли мы найти вальдшнепа – хотя бы одного – в этих полных криками зарослях. Возможно, он как раз скрывается в разделе “Не вымысел, а правда” “Книги списков”, этого чердака клана Уоллес – Валлечински, полного фантастического хлама и бесполезного мусора note 291. Уходя, подумайте вот над чем: ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ МИСС НИКТО 6 июля 1944 года цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли давал представление в Хартфорде, штат Коннектикут, перед более чем семью тысячами зрителей. Начался пожар; в огне погибли 168 человек и 487 получили ожоги и травмы. Одна из жертв, шестилетняя девочка, осталась неопознанной. Поскольку никто ее не хватился, а лицо у нее не пострадало, фотографию девочки поместили во всех американских газетах. Шли дни, недели, месяцы, но ни родственники, ни друзья по играм – никто не явился на опознание. И вплоть до настоящего дня она остается безымянной. Я представляю себе взросление как явный случай развития ограниченности мысли и постепенного окостенения воображения (а при чем здесь маленькая мисс Никто? – спросите вы меня; потерпите – доберемся и до нее). Дети видят все и думают обо всем; типичное выражение лица ребенка, если он сыт, сух и не спит, – широко раскрытый взгляд, полный любопытства. Здравствуйте, очень рад встрече, мне здесь очень интересно. У ребенка еще не выработались шаблоны поведения, которые мы одобрительно называем “хорошими манерами”. Он еще не усвоил мысль о том, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя пунктами. Все это приходит позже. Дети верят в Санта Клауса. Ничего особенного: просто избыточная информация на всякий случай. Точно так же они верят в привидения, в кролика “Трикс” note 292, в Макдоналдленд (где на деревьях растут гамбургеры и одобряется умеренное воровство – свидетель чему замечательный Гамбурглар note 293), в Зубную фею, которая забирает выпавший зуб и оставляет взамен монетку.., все это считается в порядке вещей. Это популярные мифы; существуют и другие, более специализированные, но столь же экстравагантные. Дедушка теперь живет с ангелами. Мяч для гольфа набит самым ядовитым веществом в мире. Наступишь на щель – загонишь мать в могилу. Если заберешься в кусты падуба, твоя тень может зацепиться, и ты навсегда застрянешь среди сухих листьев. Постепенно, с развитием и укреплением логики и рационального мышления, происходят перемены. Ребенок начинает гадать, как Санта Клаус может на углу квартала звонить в колокольчик Армии Спасения и одновременно управлять своими эльфами на Северном полюсе. Он начинает понимать, что, хотя наступил уже на сотни щелей, с его мамой ничего не случилось. На его лице появляются следы взросления. “Не будь ребенком! – нетерпеливо говорят ему. – У тебя вечно голова в облаках!” И самое неизбежное: “Неужели ты так и не повзрослеешь?" И немного погодя, как поется в песне, волшебный дракон Пафф перестанет заглядывать в дом на Вишневой улице, чтобы повидаться со своим другом Джеки Пайпером note 294. Венди и ее братья расстанутся с Питером Пеном и его дикими мальчишками. Больше никакой волшебной пыли, и лишь изредка приходят в голову счастливые мысли.., но ведь в Питере Пене всегда чувствовалась какая-то опасность, не правда ли? Что-то слишком дикое? Что-то в его глазах.., ну, дионисиево. О, боги детства бессмертны; повзрослевшие дети на самом деле не приносят их в жертву; они просто передают их своим младшим братьям и сестрам. Смертно само детство: человек способен любить, но любовь проходит. И мы не только Паффа, Железного Дровосека и Питера Пена бросаем в погоне за водительскими правами, школьным и университетским дипломом, в стремлении приобрести “хорошие манеры”. Каждый из нас изгнал Зубную фею (или, может, она изгнала нас, когда мы уже стали не в состоянии поставлять необходимые ей молочные зубы), убил Санта Клауса (только чтобы оживить труп для своих собственных детей), прикончил великана, который гонялся за Джеком по бобовому стволу. А бедное привидение! Снова и снова оно высмеивается до смерти, как мистер Мрак в финале “Что-то страшное грядет”. А теперь послушайте меня. В восемнадцать или двадцать лет – каков возраст ограничений на выпивку в вашем штате? – очень неприятно, когда у тебя требуют документы. Приходится рыться в карманах в поисках водительских прав, или карточки на алкоголь, или даже фотокопии свидетельства о рождении, чтобы получить право на порцию пива. Но проходит лет десять, вам уже под тридцать, и что-то удивительно лестное есть в том, что у вас требуют документы при входе в заведение. Это означает, что вы по-прежнему выглядите настолько молодо, что, может быть, еще не имеет права заказывать выпивку. Вы все еще немного похожи на молокососа. У вас юный вид. Эти мысли пришли мне в голову несколько лет назад, когда я был в баре “Бенджаменз” в Бангоре и уже приятно нагрузился. Начал разглядывать лица заходящих посетителей. Вышибала, незаметно стоявший у двери, пропустил одного, другого, третьего. И вдруг – бах! – остановил парня в футболке Мичиганского университета и потребовал у него карточку. И будь я проклят, если парень тут же не слинял. Тогда в Мэне разрешалось покупать выпивку с восемнадцати лет (многочисленные инциденты с пьяными водителями на дорогах заставили законодателей с тех пор поднять эту планку до двадцати), и все заходящие выглядели, на мой взгляд, примерно на восемнадцать. Поэтому я подошел к вышибале и спросил, откуда он узнал, что тому парню еще нет восемнадцати. Тот пожал плечами. “Просто знал. Это у них в глазах”. После этого моим хобби надолго стала привычка разглядывать лица взрослых и пытаться определить, что именно делает их “лицами взрослых”. У тридцатилетнего лицо здоровое, гладкое – без морщин, оно не больше лица семнадцатилетнего. Но вы знаете, что перед вами не ребенок; вы просто знаете. Как будто существует какая-то незаметная, но ясная всем черточка, которая заставляет всех признать: это Лицо Взрослого. Дело не только в одежде и осанке, дело не в том, что у тридцатилетнего брифкейс, а у семнадцатилетнего рюкзачок; если вставить лицо в те ярмарочные фигуры, которые изображают моряков или борцов, вы все равно в десяти случаях из десяти отличите тридцатилетнего от семнадцатилетнего. Я понял, что вышибала был прав. Дело в глазах. Но дело не в том, что в глазах что-то есть; скорее наоборот – чего-то там нет. Дети гибки. Они способны заглядывать за угол. Но примерно с восьми лет, когда начинается вторая великая эпоха детства, гибкость постепенно утрачивается. Мы двигаемся дальше, и границы мысли и зрения сужаются, образуя туннель. Наконец, уже неспособные извлекать какую-нибудь выгоду из Невероятной Земли, мы поступаем в младшую лигу местного клуба диско.., или смиряемся с февральскими или мартовскими поездками в Диснейленд. Воображение – во взгляде, оно в чудесном третьем глазе, но он, к сожалению, недолговечен. У детей этот глаз способен на стопроцентное зрение. Но по мере того как мы растем, этот глаз слабеет.., и однажды вышибала впускает вас в бар, не спрашивая никаких документов. Это в ваших глазах. Поглядите в зеркало и скажите, ошибаюсь ли я? Задача автора фэнтези или произведений ужасов – чуть расширить стены этого туннеля, ограничивающего зрение, представить возможность воспользоваться третьим глазом. Иными словами, задача писателя – на какое-то время вернуть вас в детство. А сам автор произведений ужасов? Кто-нибудь другой прочтет заметку о маленькой мисс Никто (я ведь обещал, что мы к ней вернемся. Вот она, по-прежнему не опознанная и загадочная, как парижский мальчишка-волчонок), скажет: “Надо же!” – и займется чем-то другим. Но фантаст начинает играть с ней, словно ребенок, начинает думать о детях из других измерений, о духах-двойниках и бог знает о чем еще. Это детская игрушка, что-то яркое, сверкающее и незнакомое. Попробуем нажать на рычаг и посмотреть, что она сделает, попробуем протащить ее по полу. Получится тр-тр-тр или бах-бах-бах? Перевернем ее, может, она волшебным образом вернется в прежнее положение. Короче, мы хотим получить свой дождь из лягушек или людей, загадочно сгорающих в креслах. Нам нужны свои вампиры и оборотни. Пусть у нас будет маленькая мисс Никто, которая, возможно, проникла в нашу реальность через какую-то щель и была затоптана насмерть в панике во время пожара в цирке. И это отражается в глазах авторов произведений ужасов. У Рэя Брэдбери мечтательные глаза ребенка. И у Джека Финнея тоже – за толстыми линзами его очков. То же выражение в глазах Лавкрафта: его глаза поражают прямотой взгляда, особенно на этом узком, худом и каком-то вечном новоанглийском лице. Такие же глаза у Харлана Эллисона, вопреки его стремительной болтовне и нервной, стреляю-с-бедра, манере разговора (иногда разговаривать с Харланом все равно что с коммивояжером, только что принявшим три таблетки бензедрина). Время от времени Харлан замолкает и смотрит куда-то, на что-то, и вы понимается, что он в эту минуту как раз заглядывает за угол. Такой же взгляд у Питера Страуба, который всегда безупречно одевается и производит впечатление удачливого менеджера большой компании. Это выражение трудно определить, но оно есть. Орсон Уэллс однажды сказал о киносъемках: “Это лучший игрушечный поезд, какой когда-либо доставался мальчишке”; то же самое можно сказать о писательстве. Это возможность расширить границы суженного зрения, раскидать кирпичи стены, и тогда хотя бы на мгновение страна чудес и ужасов откроется с четкостью и яркостью первого колеса обозрения, которое вы увидели в детстве, и колесо это все вращается, вращается на фоне неба. Чей-то покойный сын просто ушел на последней сеанс в кино. Где-то бредет плохой человек – привидение! – бредет снежной ночью, и его желтые глаза сверкают. В четыре утра мальчишки бегут домой по опавшей листве мимо библиотеки, и где-то там, в ином мире, в тот момент, когда я пишу эти слова, Фродо и Сэм пробираются в Мордор. Я в этом совершенно уверен. Вы готовы идти? Отлично. Я только прихвачу свое пальто. Это совсем не танец смерти. В нем тоже есть третий уровень. И на самом дне это – танец мечты. Это способ пробудить спящего внутри нас ребенка, который никогда не умирает, только все глубже погружается в сон. В своем эпическом стихотворении о стюардессе, падающей с огромной высоты на поля Канзаса, Джеймс Дики создает метафору жизни всякого разумного существа, которое как можно крепче держится за свою мораль. Мы падаем из чрева матери в могилу, из одной тьмы в другую, мы почти ничего не помним о первом и ничего не знаем о второй.., мы можем только верить. То, что перед лицом этой простой, но ослепительной тайны нам удается сохранить разум, – почти божественное чудо. Чудо, что мы можем направить на них мощную интуицию своего воображения и разглядывать их в зеркале снов, можем, пусть робко, вложить руки в отверстие, которое открывается в самом центре истины.., все это магия, не правда ли? Да. Мне хочется на прощание сказать вам слово, которое все дети инстинктивно уважают, слово, истинность которого взрослые могут постичь только в наших историях.., и в наших снах. Магия. ПОСЛЕСЛОВИЕ В июле 1977 года мы с женой принимали у нас все ее большое семейство – бесчисленную толпу сестер, братьев, тетушек, дядюшек и миллионов детей. Жена целую неделю провела за стряпней, и, конечно, произошло то, что всегда происходит на таких сборищах. Все принесли с собой картофельную запеканку. Много еды было съедено в тот солнечный летний день на берегу озера Лонг-Лейк, много банок с пивом выпито. И когда толпа Спрюсов, Этвудов, Лабри, Грейвсов и всех прочих разъехалась, у нас осталось еды достаточно для целого полка. И мы ее доедали. День за днем мы ели то, что осталось. А когда Тэбби принесла в пятый или шестой раз остатки индейки (мы уже ели суп из индейки, жаркое из индейки, индейку с лапшой; в тот день было попроще – сандвичи с индейкой), мой пятилетний сын Джо посмотрел на них и воскликнул: “Нам опять есть это дерьмо?" Не помню, рассмеялся ли я или шлепнул его. Кажется, и то и другое. Я рассказываю вам эту историю, потому что те, кто читал мои вещи, поймут, что здесь, в этой книге, мы порой имели дело с остатками. Много материала взято из моего предисловия к “Ночной смене”, из моего предисловия к изданию в одном томе в “Новой американской библиотеке” “Франкенштейна”, “Дракулы” и “Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда”, из статьи “Отчет о страхе” (The Fright Report), напечатанной в журнале “Куй” (Qui), из статьи “Третий глаз” (The Third Eye) в “Райтере” (The Wrighter); материалы о Рэмси Кэмпбелле первоначально печатались в журнале Стюарта Шифта “Шепоты” (Whispers). А теперь, прежде чем вы шлепнете меня по голове или закричите: “Нам опять есть это дерьмо?” – позвольте сказать вам то, что сказала моему сыну моя жена в тот день: существуют сотни рецептов блюд из индейки, но все эти блюда имеют вкус индейки. К тому же, добавила она, нельзя, чтобы добро пропадало. Я не хочу сказать, что моя статья в “Куй” имеет великое значение или что мои рассуждения о Рэмси Кэмпбелле бессмертны – настолько, что их нужно включать в книгу; хочу лишь заметить, что мысли мои о жанре, в котором я работаю почти всю жизнь, могли слегка эволюционировать или измениться, но в целом остались прежними. Перемена еще может случиться: ведь прошло всего четыре года с тех пор, как я впервые высказал свои мысли об ужасе и страхе в предисловии к “Ночной смене”, но будет удивительно – и даже подозрительно, – если я стану отказываться от всего, что написал до этой книги. В свое оправдание могу добавить, что “Танец смерти” дал мне возможность лучше разобраться в некоторых своих мыслях и за это я должен поблагодарить Билла Томпсона и “Эверест Хаус”. Раньше я никогда так часто не повторялся; здесь же стараюсь как можно глубже развить свои мысли, не втаптывая их в землю. Впрочем, кое-где я, возможно, все-таки это сделал – прошу вашей снисходительности. Ну вот, пожалуй, это действительно все. Еще раз благодарю за то, что провели со мной время; теперь можете отдохнуть. Но поскольку я именно тот, кто я есть, уж извините – не могу пожелать вам приятных сновидений… * * * Note1 Чудовище из старинного англосаксонского эпоса “Беовульф”. Note2 Популярное кукольное представление, в котором действуют постоянные персонажи: шут-неудачник Панч и его жена Джуди. Note3 Один из Виргинских островов в Вест-Индии. Note4 Ежемесячный американский журнал, посвященный в основном фантастике в кино и на телевидении. Основан в 1976 году. Note5 конфета-шарик на палочке с твердой оболочкой и мягкой начинкой. Note6 Зато есть в римейке Филипа Кауфмана. Действительно жуткая сцена. Это когда Доналд Сазерленд граблями разрывает лицо почти сформировавшегося стручка. Лицо “существа” разрывается с болезненной легкостью, как гнилой фрукт, и из него брызжет фонтан самой реалистичной сценической крови, какую мне только доводилось видеть в цветном фильме. На этом моменте я съежился, зажал рукой рот и.., удивился, каким образом фильм прошел в категорию “можно смотреть в присутствии родителей”. – Примеч. автора.