"Любая! Любая! – говорила сестра Агнес. – Она должна быть только молодой, здоровой и не девственницей. Не обязательно было брать наркоманку из сточной канавы. Разве я не говорила об этом с самого начала? Любая. Если только она молода, здорова и не девственница”. *** Этот эпизод со сном убивает сразу нескольких зайцев. Он забавляет нас – правда, веселье это довольно нервное и тревожное; он дает нам понять, что Кастеветы каким-то образом причастны к смерти Терри; он намекает, что Розмари вступает в опасные воды. Возможно, эти вещи интересны лишь другому писателю – скорее разговор двух автомехаников, обсуждающих новый четырехцилиндровый карбюратор, чем классический анализ, – но Левин справляется со своей задачей так ненавязчиво, что мне не помешает взять указку и ткнуть ею: "Вот! Вот здесь он начинает подбираться к вам: это точка входа, а теперь он будет прокладывать путь к вашему сердцу”. Однако самое важное в этом абзаце то, что из-за сплетения сна и яви реальность приобрела для Розмари религиозный оттенок. Минни Кастевет она отводит роль монашки.., и так оно и есть, хотя монашка эта служит большему злу, чем сестра Агнес. Моя жена говорит еще, что один из основных догматов католицизма, на котором она взросла, таков: “Дайте нам ваших детей, и они будут нашими вечно”. Туфелька вполне подходит, и Розмари ее надевает. По иронии судьбы поверхностное ослабление ее веры открывает дьяволу дверь в ее жизнь.., но именно непреложное основание этой веры позволяет ей принять “Энди” вместе с его рожками и всем прочим. Так разделывается Левин с религиозными взглядами в микрокосме – внешне Розмари типичная современная молодая женщина, которая могла бы сойти со страниц стихотворения Уоллеса Стивенса “Воскресное утро”: когда она чистит апельсины, звон церковных колоколов ничего для нее не значит. Но под этой оболочкой по-прежнему живет приходская школьница Розмари Рейли. С макрокосмом Левин управляется также – только шире. За обедом, которым Кастеветы угощают Вудхаузов, разговор заходит о предстоящем визите в Нью-Йорк Папы Римского. “Я пытался сделать невероятное note 226 правдоподобным, – замечает Левин, – вставляя реальные происшествия. У меня лежали пачки газет того времени, когда происходит действие романа, и в них говорилось о забастовке транспортников и о выборах Линдсея мэром. Когда решив по очевидным причинам, что ребенок должен родиться 25 июня, я стал проверять, что случилось в ту ночь, когда Розмари зачала, знаете, что я обнаружил: визит Папы и мессу по телевизору. Говорите после этого о прозорливости! С этого момента я почувствовал, что книга непременно получится”. Разговор Ги с Кастеветами относительно приезда Папы кажется предсказуемым, даже банальным, но в нем излагается именно та точка зрения, которую Левин считает ответственной за все происходящее: – Я слышала по телевизору, что он отложил визит и будет ждать окончания забастовки, – сказала миссис Кастевет. Ги улыбнулся: – Что ж, это тоже шоу-бизнес. Мистер и миссис Кастевет рассмеялись, и Ги вместе с ними. Розмари улыбнулась и разрезала бифштекс… Продолжая смеяться, мистер Кастевет сказал: – Вы совершенно правы! Именно шоу-бизнес! – Можете повторить, – отозвался Ги. – Все эти костюмы, ритуалы, – говорил мистер Кастевет. – В каждой религии, не только в католицизме. Зрелище для невежественных. Миссис Кастевет сказала: – Мне кажется, мы задеваем Розмари. – Нет, нет, совсем нет, – ответила Розмари. – Вы не религиозны, моя дорогая? – спросил мистер Кастевет. – Меня воспитали религиозной, но теперь я агностик. Я не обиделась. Правда. Мы не сомневаемся, что Розмари Вудхауз говорит искренне, но маленькую приходскую школьницу Розмари Рейли эти слова очень задели, и для нее, вероятно, весь этот разговор выглядит святотатством. Кастеветы проводят очень своеобразное интервью, проверяя глубину веры и убежденности Розмари и Ги; они раскрывают свое презрительное отношение к церкви и священным предметам; но, утверждает Левин, таковы взгляды многих наших современников., не только сатанистов. Но он также предполагает, что под этим внешним агностицизмом вера все-таки существует; поверхностное ослабление позволяет впустить дьявола, но внутри все, даже Кастеветы, нуждаются в христианстве, потому что без священного нет и святотатственного. Кастеветы, кажется, угадывают существование Розмари Рейли под оболочкой Розмари Вудхауз и в качестве посредника используют ее мужа, Ги Вудхауза, настоящего язычника. И Ги великолепно справляется с делом. Читателю не позволяют усомниться в том, что именно ослабленная вера Розмари позволила дьяволу проникнуть и ее жизнь. Ее сестра Маргарет, добрая католичка, звонит из Омахи вскоре после того, как заговор Кастеветов начал осуществляться. “У меня весь день очень странное чувство, Розмари. Будто с тобой что-то случится. Какое-то несчастье”. Розмари лишена такой способности предвидеть (предчувствие лишь слегка касается ее во сне о сестре Агнес, говорящей голосом Минни Кастевет), потому что она ее недостойна. А у добрых католиков, говорит Левин – и мы видим, как он задорно подмигивает, – бывают и хорошие предзнаменования. Религиозный мотив проходит через всю книгу, и Левин использует его очень искусно, но, может быть, пора завершить наше обсуждение, сказав напоследок кое-что о замечательном сне Розмари, в котором она зачинает ребенка. Прежде всего имеет значение то, что время, выбранное для этого, совпадает с приездом в Нью-Йорк Папы. В мусс Розмари подложен наркотик, но она съедает его не весь. В результате она словно во сне помнит о своей встрече с дьяволом, но подсознание облекает эту встречу в символические образы. Реальность то мелькает, то исчезает, когда Ги готовит ее к встрече с Сатаной. Во сне Розмари видит себя на яхте в обществе убитого президента Кеннеди. Присутствуют также Джеки Кеннеди, Пэт Лоуфорд и Сара Черчилль. Розмари спрашивает Кеннеди, придет ли ее добрый друг Хатч (который старается защитить Розмари, пока ковен не расправляется с ним; именно он предупреждает Ги и Розмари, что Брэмфорд – Плохое Место); Кеннеди с улыбкой отвечает, что круиз “только для католиков”. Об этом Минни не упоминала, но такой поворот подкрепляет мысль о том, что ковен на самом деле интересуется только Розмари Рейли. И вновь этот интерес кажется святотатственным: духовная связь с Христом должна быть извращена, чтобы роды прошли успешно. Ги снимает с Розмари обручальное кольцо, символически разрывая их брак и одновременно становясь шафером наоборот; Хатч приходит с предупреждением о непогоде (а что такое Хатч, как не безопасная клетка для кроликов?) note 227. Во время совокупления Ги сам становится дьяволом, и в конце сна мы снова видим Терри, но на этот раз не в качестве неудавшейся невесты Сатаны, а в качестве жертвы, открывающей церемонию. В менее искусных руках такой сон стал бы утомительным и дидактическим, но Левин излагает его легко и стремительно, сжав все происходящее в пять абзацев. И все же самой мощной пружиной “Ребенка Розмари” является не религиозная подтема, а тема городской паранойи. Конфликт между Розмари Рейли и Розмари Вудхауз обогащает роман, но если книга вселяет в читателя ужас – а мне кажется, вселяет, – то лишь потому, что Левин искусно играет на внутреннем ощущении паранойи. Ужас ищет слабые места, но разве внутренняя паранойя не есть самое слабое место? Во многих отношениях “Ребенок Розмари” подобен зловещему фильму Вуди Аллена, и в этом смысле дихотомия Рейли – Вудхауз тоже оказывается полезной. Розмари, помимо того что она убежденная католичка под своей тщательно выработанной космополитической агностической внешностью, еще и девочка из маленького городка.., вы можете забрать ее из деревни, но.., и так далее, и так далее. Существует высказывание – я бы с радостью назвал его автора, если бы знал, – что идеальная паранойя – это идеальная информированность. В каком-то безумном смысле история Розмари свидетельствует о такой информированности. Читатель испытывает паранойю раньше, чем она (например, Минни сознательно затягивает подачу блюд на стол, чтобы Роман успел поговорить с Ги – или чтобы Ги проболтался – в другой комнате), и с каждой страницей наша паранойя – и паранойя Розмари – все усиливается. Проснувшись наутро, она обнаруживает царапины – словно следы от когтей – по всему телу. “Не кричи, – говорит ей Ги, показывая коротко остриженные ногти. – Я их уже срезал”. Вскоре Минни и Роман начинают свою кампанию, цель которой – убедить Розмари воспользоваться услугами их акушера, знаменитого Эйба Сапирстейна, а от молодого врача, которого она посещает, отказаться. Не делай этого, Розмари, хочется нам сказать ей, он один из них. Современная психиатрия учит нас, что нет разницы между обычными людьми и параноидами-шизофрениками в Бедламе note 228; только мы умудряемся держать свои безумные подозрения под контролем, а они – нет; такие произведения, как “Ребенок Розмари” или “Похитители тел” Финнея, словно бы подтверждают эту точку зрения. Мы говорили о том, что произведение ужасов использует наш страх перед нарушением нормы; мы рассматривали его как территорию табу, куда мы вступаем со страхом и дрожью, а также как дионисиеву силу, которая может без предупреждения вторгнуться в комфортное аполлониево статус-кво. Быть может, все произведения ужасов на самом деле говорят о страхе перед беспорядком и переменами, а в “Ребенке Розмари” нас охватывает ощущение, что все начинает неожиданно искажаться, – мы не видим изменений, но чувствуем их. Мы боимся за Розмари потому, что она кажется единственным нормальным человеком в городе опасных маньяков. Еще не дойдя и до середины романа, мы уже подозреваем всех – и в девяти из десяти случаев оказываемся правы. Нам позволено попустительствовать своей паранойе ради Розмари, и все наши ночные кошмары радостно оживают. Я помню, что, читая роман в первый раз, я заподозрил даже доктора Хилла, приятного молодого акушера, от которого Розмари отказалась ради доктора Сапирстейна. Конечно, Хилл не сатанист.., он всего лишь отдал Розмари сатанистам, когда она обратилась к нему за помощью. Если романы ужасов способствуют избавлению от более обычных, повседневных страхов, то “Ребенок Розмари” Левина отражает и эффективно использует весьма реальное ощущение городской паранойи, свойственное каждому горожанину. В этой книге вообще нет никаких милых соседей, и все самое худшее, что вы можете вообразить относительно рехнувшейся старухи из квартиры 9-Б, непременно оказывается правдой. Подлинный триумф романа в том, что он позволяет нам на некоторое время лишиться рассудка. 5 От паранойи большого города к паранойе малого: “Похитители тел” Джека Финнея note 229. Вот что сам Финней пишет об этой книге, опубликованной в мягкой обложке издательством “Делл” в 1955 году: "Книга.., написана в начале пятидесятых годов, и я не очень хорошо помню, как все это было. Помню лишь, что испытывал потребность написать о странном событии или даже о последовательности таких событий в небольшом городке; о чем-то необъяснимом. Вначале мне пришло в голову, что машина собьет собаку и окажется, что часть ее скелета – из нержавеющей стали; кости и сталь срослись, стальная нить проникает в кость и кость в сталь, так что совершенно ясно, что они росли вместе. Но эта мысль ничего мне не дала… Помню, как написал первую главу – в том виде, в каком она напечатана, если мне не изменяет память, – в которой люди начинают жаловаться, что некий близкий им человек на самом деле оказывается самозванцем. Тогда я еще не знал, к чему это приведет. Но, обдумывая эту идею, пытаясь заставить ее работать, я наткнулся на научную теорию, согласно которой объекты могут передвигаться в космическом пространстве под давлением световых лучей и что таким образом может переноситься спящая жизнь.., и вот из этого постепенно получилась книга. Меня самого никогда не удовлетворяло собственное объяснение того, почему предметы, похожие на сухие листья, начинают напоминать людей, которым они подражают; мне казалось тогда и кажется сейчас, что это слабое объяснение, но ничего лучше я придумать не смог. Я знаком с многими толкованиями этой истории, и они меня забавляют, потому что никакого особого смысла в ней нет; я просто хотел развлечь читателя и никакого дополнительного значения в сюжет не вкладывал. Первая киноверсия книги следует ей очень точно, за исключением глупого финала; и меня всегда забавляла уверенность создателей фильма, что они передают какую-то идею. Если и так, то это гораздо больше, чем сделал я сам, а поскольку они очень точно следовали книге, мне непонятно, откуда могла взяться эта идея. И когда эту идею определяли, она мне всегда казалась глуповатой. Мысль о том, будто можно написать целую книгу ради того, чтобы доказать, что плохо быть похожими друг на друга, а индивидуальность – это хорошо, меня просто смешит”. Тем не менее Финней написал немало о том, что индивидуальность – это хорошо и что конформизм может стать жутким явлением, когда заходит за определенную черту. Замечания Финнея (в письме ко мне от 24 декабря 1979 года) насчет первой киноверсии книги вызвали у меня улыбку. Как видно на примере Полин Кейл, Пенелопы Джиллиат и других лишенных чувства юмора критиков, никто не склонен так настойчиво видеть глубокий смысл в самых простых вещах, как кинокритики (Полин Кейл совершенно серьезно утверждает, что в “Ярости” “Брайэн Де Пальма нашел старое и забытое сердце Америки”); кажется, будто эти критики все время стремятся доказать собственную грамотность: они подобны подросткам, которые чувствуют себя обязанными снова и снова демонстрировать свой мачизм.., вероятно, прежде всего самим себе. Может быть, это происходит потому, что они работают на границе области, имеющей дело и с изображением, и с написанным словом; должно быть, они понимают, что хотя для того, чтобы осознать и оценить все оттенки даже такой доступной книги, как “Похитители тел”, необходимо высшее образование, любой неграмотный парень, у которого есть в кармане четыре доллара, может пойти в кино и найти “старое и забытое сердце Америки”. Фильмы – это говорящие рисованные книги, и этот факт, похоже, рождает у многих кинокритиков комплекс неполноценности. Сами кинематографисты с удовольствием участвуют в этих гротескных критических разносах, и я от всего сердца аплодировал Сэму Пекинпа, когда он лаконично ответил критику, спросившему, зачем он на самом деле снял такое сплошь состоящее из сцен насилия кино, как “Дикая банда”: “Люблю всех перестрелять”. По крайней мере так говорят; но если это не правда, ребята, так должно было бы быть. Версия “Похитителей тел” Дона Сигела – забавный случай, когда критики пытались объяснить фильм в обоих направлениях. Начали они с утверждения, что и роман Финнея, и фильм Дона Сигела являются аллегориями той атмосферы охоты за ведьмами, которая сопровождала слушания Маккарти. Тогда выступил сам Сигел и заявил, что на самом деле его фильм – о Красной Угрозе. Он не стал заходить так далеко, чтобы утверждать, что под каждой американской кроватью скрывается коммунист, но не может быть сомнений, что Сигел верил в то, что снимает фильм о вторжении пятой колонны. Мы должны согласиться, что это крайнее проявление паранойи: они здесь, и они похожи на нас”. В конце концов именно Финней оказался прав: “Похитители тел” – всего лишь увлекательная история, которую можно прочесть и получить удовольствие. За четверть столетия, прошедшую после первой публикации этого романа в скромном издании в мягкой обложке (сокращенный вариант был напечатан в “Колльер”, одном из тех добрых старых журналов, которые вынуждены были посторониться и уступить место на журнальных стойках Америки таким высокоинтеллектуальным изданиям, как “Хаслер”, “Скрю” и “Биг Баттс” note 230), книгу почти постоянно переиздавали. Надира ее известность достигла в “фоторомане” на волне популярности римейка Филипа Кауфмана; если и есть что-то более низкое, упрощенное и “антикнижное”, чем “фотороман”, то мне такое явление неизвестно. Я бы предпочел, чтобы мои дети прочли стопку книг “Билайн букс”, чем один из этих фотокомиксов. В зените своей популярности роман вышел в твердом переплете в издательстве “Грегт пресс” (1976 год). “Грегг пресс” – небольшая компания, которая переиздала в твердых переплетах 50 или 60 книг научной фантастики и фэнтези: романов, сборников, антологий, первоначально опубликованных в мягких обложках. Редакторы серии (Дэвид Хартвелл и Л.У. Карри) отбирали книги тщательно и продуманно, и в библиотеке всякого настоящего любителя фантастики – и книг вообще – вы непременно увидите один или несколько заметных томиков в зеленом переплете с красно-золотым тиснением на корешках. О боже, опять я отвлекся. Впрочем, не важно; мне кажется, я уже говорил, что убежденность Финнея в том, что “Похитители тел” – просто интересная история, одновременно и верно, и неверно. Мое собственное давнее и глубокое убеждение состоит в том, что сюжет – самое главное в литературе; сюжет определяет и литературу, и все ее особенности: тема, настроение, символика, стиль, даже характеристики персонажей – все это подчинено сюжету. Есть критики, которые совершенно не согласны с такой точкой зрения, и я думаю, им было бы гораздо комфортнее, если бы “Моби Дик” представлял собой докторскую диссертацию о китах, а не рассказ о том, что случилось во время последнего рейса “Пекода”. Именно к докторской диссертации сводят миллионы студентов эту книгу, но сюжет ее все равно живет и будет жить – “Вот что случилось с Измаэлем”. Сюжет важен в “Макбете”, “Королеве фей”, “Гордости и предубеждении”, “Джуде Незаметном”, “Великом Гэтсби”.., и в “Похитителях тел” Джека Финнея. А сюжет, слава богу, спустя какое-то время становится загадочным и не поддающимся ни анализу, ни устранению. Ни в одной библиотеке вы не найдете магистерскую диссертацию, названную “Элементы сюжета “Моби Дика” Мелвилла”. А если найдете, пришлите ее мне. Я ее съем. С соусом для бифштексов. Ладно. И все же не думаю, чтобы Финней возражал против мысли о том, что достоинства сюжета определяются сознанием, через которое этот сюжет пропущен, и что сознание любого писателя есть продукт внешнего мира и внутреннего темперамента. Именно фильтр сознания подготовил письменный стол для всех будущих магистров в области английской литературы, и я никак не хочу, чтобы вы решили, будто я оспариваю законность получения ими степеней – Бог свидетель, в качестве преподавателя английской литературы я просеял такое количество дерьма, что им можно удобрить весь восточный Техас, – но огромное количество людей, сидящих за столом изучения английской литературы, режут много невидимых бифштексов и котлет.., не говоря уже о новых платьях короля, которые продаются на этом самом большом в мире академическом рынке. Однако вернемся к роману Джека Финнея. Мы можем кое-что сказать о нем просто потому, что это роман Джека Финнея. Во-первых, мы можем сказать, что роман основан на абсолютной реальности – прозаической реальности, почти банальности, во всяком случае сначала. Когда мы впервые встречаем главного героя книги (тут, я думаю, Финней возразил бы против использования научного термина протагонист, поэтому не станем им пользоваться), доктора Майлса Беннелла, он принимает последнего за день пациента – вывихнутый большой палец. Входит Бекки Дрисколл – как вам это среднее американское имя? – и делает первый намек: ее двоюродная сестра Вильма почему-то считает, что ее дядя уже не ее дядя. Но эта нотка звучит слабо и едва различима за простыми мелодиями жизни маленького городка, которые так хорошо исполняет Финней в начальных главах своей книги… Финней использует архетип маленького городка, может быть, удачнее всех с начала пятидесятых. Эта ключевая нота звучит в первых главах романа негромко и приятно, и в менее уверенных руках она стала бы просто безвкусной. Все очень мило. Снова и снова возвращается Финней к этому слову: дела в Санта-Мире, говорит он, не великие, не дикие и не сумасшедшие, не ужасные и не скучные. Дела в Санта-Мире милые. Ни над кем не довлеет старинное китайское проклятие: “Чтоб тебе жить в эпоху перемен”. "Впервые я по-настоящему увидел ее лицо. Это было то же самое милое лицо…” Это девятая страница. Несколько страниц спустя: “Снаружи очень мило, температура шестьдесят пять градусов note 231, и освещение хорошее.., все еще много солнца”. Кузина Вильма тоже мила, хотя и простодушна. Майлс думает, что из нее вышла бы хорошая жена и мать, но она еще не замужем. “Так все здесь и идет”, – рассуждает Майлс, невинно не подозревая о банальности своих рассуждений. Он сообщает нам, что не поверил бы, будто у такой женщины могут быть проблемы с душевным здоровьем, “но кто знает?”. Все это действовать не должно и все же каким-то образом действует; мы чувствуем, что Майлс переступил через условности рассказа от первого лица и обращается непосредственно к нам, точно так же, как нам кажется, что Том Сойер из романа Твена разговаривает с нами.., и Санта-Мира, штат Калифорния, какой ее рисует нам Финней, точно такой городок, и мы ждем, что вот-вот увидим Тома, красящего забор (однако Гека, спящего в свинарнике, не будет: в Санта-Мире такого не бывает). "Похитители тел” – единственная книга Финнея, которую можно отнести к жанру романа ужасов, но Санта-Мира – типичная “милая” декорация Финнея – превосходное место для такого сюжета. Возможно, больше Финнею и не нужно было писать: вполне достаточно, чтобы создать форму, которую мы сегодня называем “современный роман ужасов”. Если таковой существует, то нет сомнений, что Финней – один из главных его изобретателей. Выше я говорил о негромкой мелодии, и мне кажется, что именно таков метод “Похитителей тел”: одна негромкая нота, потом еще одна, потом целая трель. И наконец, рваная, диссонансная музыка ужаса полностью поглощает мелодию. Но Финней понимает, что ужаса без красоты не бывает: нет диссонанса без ощущения мелодии, нет отвратительного без милого. В романе Финнея нет равнин Ленга, нет циклопических подземных руин, нет чудовищ, бродящих по туннелям Нью-Йорка. Примерно в то же самое время, когда Джек Финней создавал “Похитителей тел”, Ричард Матесон писал свой классический рассказ “Рожденный от мужчины и женщины”, рассказ, который начинается так: “Сегодня мама назвала меня блевотиной, “ты блевотина” – сказала она мне”. Вдвоем они вырвались из-под влияния фантазии Лавкрафта, которая владела серьезными американскими писателями ужасов два десятилетия. Рассказ Матесона был напечатан задолго до того, как “Странные истории” прекратили существование; год спустя в издательстве “Делл” вышел роман Финнея. Хотя Матесон и раньше опубликовал в “Странных историях” два своих рассказа, ни он, ни Финней не были связаны с этим кумиром американских журналов ужаса; они обозначили появление совершенно нового направления американской фантастики, точно так же, как появление Рэмси Кэмпбелла и Роберта Эйкмана в Англии может свидетельствовать об еще одном знаменательном повороте колеса note 232. Я уже говорил, что рассказ Финнея “Третий уровень” предваряет “Сумеречную зону” Рода Серлинга; точно так же маленький городок Финнея Санта-Мира указывает путь к вымышленному городу Питера Страуба Милбурну, штат Нью-Йорк, и к Корнуэллу-Кумби, штат Коннектикут, Томаса Трайона, и к моему собственному городку Жребий в штате Мэн. Возможно даже, что влияние Финнея есть и в “Изгоняющем дьявола” Блетти; здесь грязные дела становятся еще грязнее на фоне Джорджтауна, тихого, красивого.., и милого пригорода. Финней стягивает разрыв между прозаической реальностью своего маленького вы-можете-это-видеть-собственными-глазами городка и абсолютной фантастичностью стручков. Он зашивает этот разрыв такими аккуратными стежками, что мы почти не замечаем перемен, когда переходим из реального мира в абсолютно фантастический. В этом главная трудность, но, как у фокусника, в чьих руках карты как будто совершенно не подчиняются закону всемирного тяготения, все это выглядит так легко, что вы начинаете думать: это может сделать любой. Вы видите фокус, но не видите долгих часов тренировок, которые ему предшествовали. Мы уже кратко говорили о паранойе применительно к “Ребенку Розмари”; в “Похитителях тел” паранойя становится полной, всеобщей и завершенной. Если мы все начинающие параноики, если на пирушке, услышав взрыв смеха, мы прежде всего украдкой оглядываем себя: все ли застегнуто и не над нами ли смеются, в таком случае я утверждаю, что Финней использует эту зарождающуюся паранойю сознательно, чтобы управлять нашими эмоциями, чтобы настроить нас благоприятно по отношению к Майлсу, Бекки и к друзьям Майлса Билайсекам. Например, Вильма не может представить никаких доказательств того, что ее дядя Айра больше не ее дядя Айра, но глубочайшая убежденность Вильмы производит на нас впечатление, и сильная беспричинная тревога распространяется, как головная боль. Мы видим здесь параноидальное видение мира, столь же безупречное и лишенное швов, как роман Пола Боулза или рассказ Джойс Кэрол Оутс о сверхъестественном: «Вильма сидела, напряженно глядя на меня. “Я ждала этого дня, – прошептала она. – Ждала, когда он пострижется, и он постригся. – Снова она склонилась ко мне, с большими глазами, со свистящим шепотом. – У Айры есть небольшой шрам на шее; там был когда-то нарыв, но ваш отец его залечил. Этот шрам не виден, когда нужна стрижка, – шептала она. – Но когда его шея выбрита, его можно увидеть. Ну вот, сегодня.., я ждала этого! – сегодня он постригся…» Я наклонился вперед, неожиданно ощутив волнение. – И шрам исчез? Вы хотите сказать… – Нет! – почти негодующе ответила она, сверкая глазами. – Он на месте – шрам, – точно такой, как у дяди Айры!