— В нем были камни? Медленно и заторможенно Брайан покачал головой. — Нет. Алан спросил в третий раз: — Что в нем было? — То же, что и сейчас, — прошептал Брайан. — Можно открыть посмотреть? — Да, сэр, — безвольно произнес Брайан. — Наверное, можно. Алан откинул крышку холодильника и заглянул внутрь. Там были бейсбольные карточки: «Топпс», «Флир», «Донрасс». — Это мой обменный фонд. Я их везде вожу с собой, — сказал Брайан. — Ты… возишь их с собой? — Да, сэр. — Зачем, Брайан? Зачем таскать с собой холодильник, набитый бейсбольными карточками? — Я же сказал, это обменки. Никогда не знаешь, вдруг подвернется шанс на хорошую сделку? Я до сих пор ищу Джо Фоя, он был в команде «Невозможной мечты» в 67-м, и первую карточку Майка Гринвелла. Он мой любимый игрок у «Аллигаторов». — Теперь Алану показалось, что в глазах мальчика появился слабый блеск удивления; он почти слышал телепатический голос, распевающий: Обманули дурака на четыре кулака! Обманули! Конечно, никто его не дразнил. Это его собственное раздражение издевалось над ним голосом мальчика. Или нет? «Ладно, а что ты думал найти в этом холодильнике? Груду камней с привязанными к ним записками? Ты действительно думал, что он сейчас ехал к чьему-то еще дому, чтобы повторить ту же самую развлекаловку?» Да, признал он. Именно так он и думал. Брайан Раск, Ужасный «От-горшка-два-вершка», Сотрясатель Касл-Рока. Хуже всего было другое: Алан был уверен, что Брайан Раск прекрасно понимал, что творилось в голове у шерифа. Обманули дурака на четыре кулака! Обманули шерифа! — Брайан, пожалуйста, скажи мне, что происходит. Если знаешь, расскажи. Брайан молча закрыл крышку холодильника. Щелчок замка мягко растаял в теплом осеннем мареве. — Не можешь сказать? Брайан медленно кивнул. Алан понял это так, что он действительно что-то знал, но сказать не мог. — Тогда скажи хотя бы вот что: тебе страшно, да? Страшно? Мальчик снова кивнул. — Скажи мне, чего ты боишься, сынок. Может быть, я смогу с этим справиться. — Он слегка постучал пальцем по бляхе, прикрепленной к левому клапану форменной рубашки. — Мне поэтому и платят деньги, чтобы я носил эту звезду. Потому что у меня иногда получается прогнать страхи. — Я… — начал Брайан, но в эту секунду проснулась рация, которую Алан установил под панелью своей патрульной машины три-четыре года назад. — Номер первый, номер первый, вызывает база. Как слышно. Прием. Взгляд Брайана оторвался от Алана и обратился к патрульной машине и звукам голоса Шейлы Брайхем — голоса власти, голоса полиции. Алан понял, что если мальчик и собирался что-то ему рассказать (при условии что он не выдавал желаемое за действительное), то теперь все кончено. Лицо Брайана, начавшее было оживать, захлопнулось, как раковина. — Ты поезжай домой, Брайан. Мы еще поговорим об этом… о твоих снах… позже. Хорошо? — Да, сэр, — сказал Брайан. — Наверное. — А пока подумай о том, что я тебе сказал: главная работа шерифа — прогонять страхи. — Мне пора домой, шериф. Если я задержусь, мама будет ругаться. Алан кивнул: — Ну, этого нам не надо. Пока, Брайан. Он проводил мальчика взглядом. Брайан свесил голову, и казалось, не ехал на велосипеде, а волочил его между ног. Что-то тут было неправильно, настолько неправильно, что Алану показалось, что происшествие с Вильмой и Нетти было менее важным, чем то, что оставило этот унылый след на затравленном лице ребенка. Женщины мертвы, им уже не поможешь. А Брайан Раск был еще жив. Алан подошел к старенькому «универсалу», который давным-давно надо было продать, схватил микрофон и нажал кнопку передачи. — Да, Шейла. Это номер первый. Слышу тебя хорошо. Прием. — Тебе звонил Генри Пейтон, — сказала Шейла. — Сказал, что-то срочное. Просил связать тебя прямо по рации. Прием. — Давай, — сказал Алан. Он почувствовал, как его пульс набирает скорость. — Это может занять пару минут. Прием. — Отлично. Жду. Номер первый, отбой. Он облокотился на крыло машины, сжимая в руке микрофон. Ему не терпелось узнать, что же в жизни Генри Пейтона случилось такого срочного. 13 Когда Полли добралась до дому, было уже двадцать минут четвертого, и она чувствовала себя так, словно ее разодрали на две половинки. С одной стороны, она ощущала настоятельную необходимость заняться поручением мистера Гонта (ей не нравилось думать об этом, как о проказе — из Полли Чалмерс вряд ли бы получилась проказница), чтобы поскорее с ним разделаться и окончательно завладеть ацкой. В голове промелькнула фраза, что сделка будет завершена тогда, когда мистер Гонт скажет, что она завершена. С другой стороны, она ощущала настоятельную необходимость связаться с Аланом, чтобы рассказать ему, что произошло… ну, или хотя бы то, что она могла вспомнить. А она помнила только одно — и то, что она запомнила, наполняло ее стыдом и ужасом, но забыть такое было невозможно, — а именно: мистер Лиланд Гонт ненавидел человека, которого Полли любила, и мистер Гонт готовил что-то — что-то — очень нехорошее. Алан должен знать. Даже если ацка перестанет действовать, он должен знать. Ты и вправду этого хочешь? Да — какая-то ее часть именно этого и хотела. Та часть, что боялась мистера Гонта, даже несмотря на то, что Полли не могла вспомнить, чем конкретно вызван этот страх. Полли, ты хочешь вернуться к прежнему состоянию? Чтобы твои руки опять стали, словно изрешеченные шрапнелью? Нет… но она не хотела, чтобы пострадал Алан. Не хотела она и того, чтобы планы мистера Гонта в отношении всего города (так ей казалось) осуществились. И ей очень не нравилась перспектива самой поучаствовать в осуществлении этих планов, ехать в заброшенный дом в конце шоссе № 3, чтобы устроить там какой-то подвох, которого она даже не понимала. Эти противоречивые желания, каждое со своим собственным убедительным голосом, боролись в ней по дороге к дому. Если мистер Гонт как-то ее загипнотизировал (Полли была в этом уверена, когда выходила из магазина, но со временем эта уверенность начала проходить), то гипноз начал уже терять действие (ей действительно так казалось). Впервые в жизни она чувствовала себя настолько беспомощной и неспособной принять решение. Как будто из ее души разом похитили весь запас решительности. В итоге она решила последовать совету мистера Гонта (хотя уже не могла сформулировать сам совет). Сначала она разберет почту, потом позвонит Алану и расскажет, чего от нее хотел мистер Гонт. «Если ты это сделаешь, — мрачно заявил внутренний голос, — ацка действительно перестанет действовать. И ты это знаешь». Да… но ее все равно донимали мысли о том, что правильно, а что нет. Нужно будет позвонить Алану и извиниться за свои резкие слова, а потом рассказать про мистера Гонта. Может быть, стоит даже отдать ему конверт, врученный мистером Гонтом, — тот, который она должна положить в жестянку. Может быть. Подумав об этом, Полли почувствовала, что ей стало немного легче. Она вставила ключ в замочную скважину входной двери — в который раз радуясь, как это легко получается, — и повернула его. Почта, как обычно, лежала на ковре у двери. Сегодня на удивление немного. Обычно после выходных с почты привозят целую груду макулатуры. Полли нагнулась и подняла весь ворох бумаг. Программа кабельного телевидения с улыбающимся, невозможно красивым лицом Тома Круза; два каталога одежды, один от «Норчау», другой от «Шарпер Имидж». Еще… Полли увидела письмо, и ледяной ужас сковал все внутри. Патрисии Чалмерс, город Касл-Рок, из Детского фонда сан-францисского департамента социального обеспечения… с Гири-стрит, 666. Эта контора накрепко врезалась в память Полли за время ее вынужденных визитов туда. Всего три посещения. Три разговора с тремя бюрократами из отдела помощи нуждающимся детям, двое из которых — мужики, смотревшие на нее, как ты смотришь на липкий конфетный фантик, прилипший к твоим лучшим туфлям. Третьим бюрократом оказалась невероятных размеров грузная негритянка, которая знала, как слушать и как смеяться, и именно эта женщина в итоге выдала Полли разрешение на получение материальной помощи. Да, она хорошо помнила Гири-стрит, дом 666, второй этаж. Очень хорошо. Она помнила, как свет из большого окна в конце коридора ложился длинным молочным бликом на линолеумный пол; она помнила раскатистый шум печатных машинок, что доносился из комнат с всегда открытыми дверьми; она помнила кучку мужчин, куривших рядом с заполненной песком урной в дальнем конце коридора, и как они на нее смотрели. И лучше всего она помнила, каково было ей приходить туда в своем лучшем выходном туалете — темный полиэстеровый брючный костюм, белая шелковая блузка, почти прозрачные чулки, туфельки с низкими каблуками, — и ощущать жуткий страх и щемящее одиночество, потому что полумрак на втором этаже дома № 666 на Гири-стрит казался ей местом без души и сердца. В конечном счете ее просьбу удовлетворили, но испытания, которые она при этом прошла… взгляды мужчин, щупавшие ее грудь (они были одеты намного лучше, чем Норвилл в столовой, но в общем-то разница была не особо заметна); губы мужчин, сжимавшиеся в чванливом неодобрении при обсуждении проблемы под названием «Келтон Чалмерс» и подзаборного отпрыска этой шлюшки, этой девчонки по вызову, которая сейчас не похожа на хиппи, но это сейчас, а когда она выйдет отсюда, она тут же снимет шелковую блузку и брючки, не говоря уже о лифчике, и натянет пару узких расклешенных джинсов и подвязанную на животе рубаху, демонстрирующую соски. Их взгляды говорили сами за себя, и, хотя ответы из департамента приходили по почте, Полли сразу поняла, что в ее письме будет отказ. Каждый раз, выходя из этого здания, она плакала, и жгучие слезы прожгли тогда у нее на лице невидимые морщины, не разгладившиеся до сих пор. Слезы и взгляды людей на улице, беззастенчиво таращившихся на нее с тупым любопытством. Она не хотела вспоминать о тех временах и о том коридоре, но сейчас все вернулось — так отчетливо, она даже чувствовала запах мастики для пола, видела солнечные блики на полу, слышала гулкий, сонный грохот старых механических пишущих машинок, закрашивающих чернотой еще один конторский день. Чего им нужно? Господи, чего им может понадобиться через столько лет?! Порви его не читая! — завопил внутренний голос, и так отчаянно и повелительно, что Полли чуть не подчинилась. Но вместо этого она все-таки вскрыла конверт. Внутри был один-единственный листок. Ксерокопия. Хотя конверт был адресован Полли, само письмо предназначалось другому человеку — шерифу Алану Пангборну. Странно… Взгляд Полли упал на конец письма. Имя, впечатанное под подписью, ничего ей не говорило. Джон Л. Перлмуттер. Посмотрев еще ниже, она увидела в самом низу свое имя: «Копия: Патрисии Чалмерс». Это объясняло, почему письмо, адресованное Алану, попало к ней. Полли уселась на банкетку в прихожей и начала читать. По мере чтения по ее лицу пробегали заметные волны эмоций, как облака в неспокойный, ветреный день: удивление, понимание, стыд, ужас, злость и, наконец, ярость. Один раз она закричала — Нет! — и вскочила на ноги, но потом заставила себя сесть и прочесть письмо еще раз. Медленно, от начала до конца. Детский фонд сан-францисского департамента социального обеспечения 94112, Калифорния, Сан-Франциско Гири-стрит, 666 23 сентября, 1991 04055, Мэн, Касл-Рок Здание муниципалитета, стр. 2. Управление окружной полиции Шерифу Алану Пангборну