— Эта сумка и ее содержимое принадлежат мне! Разве вы против свободной торговли, шериф Пангборн? Вы, может быть, тайный коммунист? Каждая вещь в этой сумке… мне отдали ее добровольно, в обмен на другую вещь. Я приобрел их честно и законно. Если вам нужна оплата, какое-то вознаграждение, комиссионные, награда за находку, подмазка, назовите это как хотите, — я все понимаю и заплачу с удовольствием. Но для этого следует к делу подойти с деловой стороны, а не с юридической… — Ты жульничал! — закричала Полли. — Ты обманывал, лгал и морочил головы! Гонт метнул в ее сторону угрожающий взгляд и опять повернулся к Алану. — Это неправда, и вы это знаете. Я все делал честно. Показывал людям товар… и предоставлял им возможность выбора. Так что… если вы не возражаете… — Возражаю, — спокойно проговорил Алан. У него на губах заиграла улыбка, тонкая и острая, как первый ноябрьский лед на озере. — Скажем так: это улика. Так что я оставляю ее себе. — Боюсь, ничего у вас не получится, шериф. — Гонт сошел с тротуара на проезжую часть. В глубине его глаз горели красные огоньки. — Хоть вы тут умрите, но забрать мою собственность вы не сможете. Если я захочу ее вернуть. А я хочу. — Он пошел на Алана, сверкая глазами. Там, где по асфальту расползлась желтая масса — мозги Туза, — остался след его ботинка. Алан почувствовал, как у него в животе все сжалось, но не двинулся с места. Вместо этого, движимый каким-то глубинным инстинктом и даже не пытаясь его осознать, он свел руки перед левой фарой старого «универсала». Скрестив пальцы, он соорудил птицу и пошевелил кистями. Воробушки снова летают, мистер Гонт, подумал он. Громадная птица из тени — больше похожая на сокола, чем на воробья, и определенно слишком реальная для бестелесной тени, — пронеслась по фальшивому фасаду «Нужных вещей». Гонт заметил ее краем глаза, кинулся к ней, охнул и отступил назад. — Убирайся из города, дружище, — сказал Алан. Он переставил пальцы, и теперь громадная собака из тени — может быть, сенбернар — выбежала от фасада Поллиного ателье в круг света, очерченный фарами «универсала». И где-то поблизости — может, случайно, а может, и нет — залаяла собака. Крупная, судя по голосу. Гонт повернулся в том направлении. Теперь он встревожился и даже как-то растерялся. — Тебе еще повезло, что я согласен дать тебе уйти, — продолжал Алан. — Но, если подумать, какие я мог бы тебе предъявить обвинения? Воровство душ преследуется по закону, который находится в ведении Брайхема и Роуза, но уж никак не в моем. И все же мой тебе совет, уходи, пока можешь. — Отдай мне сумку! Алан смотрел на него, стараясь выглядеть уверенным и спокойным, хотя сердце у него в груди билось, как паровой молот. — Ты еще не понял? Не дошло до тебя? Ты проиграл. Забыл, как мирятся с поражениями? Гонт одарил его долгим и пристальным взглядом, потом кивнул. — Я знал, что был прав, избегая встречи с тобой, — сказал он. Казалось, он говорит больше с собой, чем с Аланом. — Я это знал. Ладно. Ты выиграл. — Он вроде бы развернулся, чтобы уйти; Алан немного расслабился. — Я уйду… Внезапно Гонт развернулся обратно, стремительный, как нападающая змея, — такой быстрый, что Алан по сравнению с ним выглядел паралитиком. Его лицо вновь изменилось; человеческий облик исчез. Теперь это была морда демона, с истерзанными щеками и слезящимися глазами, горевшими оранжевым пламенем. — …КАК ТОЛЬКО ВЕРНУ СВОЮ СОБСТВЕННОСТЬ! — крикнул он, бросившись к саквояжу. Где-то — то ли рядом, то ли на другой стороне земли — раздался крик Полли: — Осторожно, Алан! Но времени осторожничать уже не было: над ним навис демон, вонявший серой и жженой кожей. Оставалось либо действовать, либо умереть. Алан провел правой рукой по внутренней стороне запястья, нащупав малюсенькую резиновую петельку, которая торчала из-под ремешка часов. В глубине души он был уверен, что ничего у него не получится, что никакое чудесное превращение не спасет его на этот раз, потому что фокус с бумажным букетом уже выработал свое, и… Большой палец захватил петлю. Наружу вырвался маленький бумажный пакетик. Алан вытянул руку, в последний раз снимая петлю с бумаги. — АБРАКАДАБРА, ЛЖИВАЯ СВОЛОЧЬ! — проревел он, и внезапно в его руке расцвел не букет потрепанных бумажных цветов, а слепящий огненный фонтан, заливший всю Главную улицу бесподобным, живым сиянием. Алан понял, что все цвета невероятного букета рождены одним, как и сам спектр — это всего один цвет. Белый цвет, разложенный призмой на все цвета радуги. Он почувствовал волну силы, пробежавшую по его рукам, и исполнился небывалого, ни с чем несравнимого ликования. Белый! Он белый! Гонт зарычал от боли, ярости и страха… но не отступил. Быть может, Алан был прав: он забыл, как проигрывать, потому что уже и не помнил, когда проигрывал в последний раз. Он попытался поднырнуть под сноп света, бивший из руки Алана, и на миг его пальцы коснулись ручки саквояжа, стоявшего у ног шерифа. Вдруг откуда ни возьмись маленькая нога в домашнем тапочке наступила Гонту на руку. — Не трожь! — закричала Полли. Оскалившись, он поднял голову… и Алан направил лучистый поток прямо ему в лицо. Мистер Гонт издал громкий звериный вой и пополз назад, пытаясь сбить голубое пламя, пляшущее у него в волосах. Длинные белые пальцы в последний раз попытались схватить ручку саквояжа, и на этот раз на них наступил Алан. — В последний раз тебе говорю: изыди, — сказал он, и сам не узнал свой голос. Он был слишком сильным, слишком уверенным, слишком властным. Алан понимал, что скорее всего не сможет прикончить тварь, которая скорчилась перед ним, прикрываясь рукой от дрожащего буйства света. Такое ему не по силам. Но зато в его силах заставить ее уйти. Сегодня у него есть эта сила… если ему хватит смелости ее применить. Если ему хватит смелости стоять до конца. — В последний раз тебе говорю: ты уберешься из города, а сумка останется здесь. — Они без меня погибнут! — простонала тварь-Гонт. Теперь ее руки бессильно упали между ног. Она отчаянно царапала когтями асфальт. — Все до единого. Они умрут, как растения в пустыне умирают без дождя. Ты этого хочешь? Этого?! Полли встала рядом с Аланом и прижалась к его боку. — Да, — сказала она холодно. — Пусть они лучше умрут здесь и сейчас, если так суждено, чем уйдут с тобой и будут вечно страдать. Они… мы… сделали много чего отвратительного, но эта цена слишком высокая. Тварь-Гонт зашипела и клацнула челюстями. Алан подхватил саквояж, и они с Полли медленно пошли назад, на ту сторону улицы. Алан поднял букет светоносных цветов, так чтобы они излучали великолепный, чарующий свет на мистера Гонта и его «таккер талисман». Он набрал воздуха в легкие — казалось, намного больше воздуха, чем было способно вместить его тело, — и заговорил. Мощный, оглушительный рев, вырвавшийся из его груди, никак не мог быть человеческим голосом: — ПРОЧЬ, ДЕМОН! ИЗГОНЯЮ ТЕБЯ! ИЗЫДИ! Чудовище-Гонт завизжало, словно ошпаренное кипятком. Зеленый навес над входом в «Нужные вещи» вспыхнул, витрина вогнулась внутрь и взорвалась миллиардом осколков. Радужные сияющие лучи — синий, красный, зеленый, оранжевый, фиолетовый — брызнули во все стороны из переливчатого сгустка света, который Алан держал над головой. Как будто у него в руке взорвалась маленькая сверхновая. Кожаный саквояж лопнул с гнилым треском, и пойманные, стенающие голоса вылетели на свободу. Их, конечно, никто не видел, но почувствовали их все: Алан, Полли, Норрис, Ситон. Полли вдруг поняла, что горячий, губительный яд у нее на руках и груди исчез. Жар, медленно собиравшийся вокруг сердца Норриса, погас. По всему Касл-Року опустились руки с пистолетами и дубинками; люди смотрели друг на друга ошарашенными глазами, словно очнувшись от страшного сна. И дождь перестал. 17 Все еще вереща, тварь, некогда бывшая Лиландом Гонтом, поскакала к «таккеру». Она распахнула дверцу и прыгнула за руль. Мотор завелся. Никакой двигатель, сделанный человеческими руками, не мог издавать таких звуков. Из выхлопной трубы вырвался длинный хвост оранжевого пламени. Зажглись габаритные огни; и это были не колпачки из красного стекла, а маленькие уродливые глаза — глаза злых бесенят. Полли Чалмерс вскрикнула и прижалась лицом к плечу Алана, но сам Алан не мог отвернуться. Ему было суждено все увидеть и запомнить увиденное до конца жизни, как и все яркие чудеса этой ночи: бумажную змею, внезапно ожившую, и бумажный букет, превратившийся в источник света и силы. Три фары разрезали темноту. «Таккер» дал задний ход, превращая гравий под колесами в кипящее месиво. Под визг тормозов развернулся направо, и, хотя его бампер не коснулся машины Алана, старый «универсал» отлетел на несколько футов назад, словно притянутый мощным магнитом. Капот «талисмана» начал туманно светиться, и под этим свечением как будто происходили какие-то странные изменения. Машина взвизгнула и поехала вниз по улице, к дымящимся развалинам муниципалитета, к свалке изуродованных машин и автобусов, к ревущему потоку, над которым уже не было моста. Мотор разогнался до немыслимых оборотов, души вопили в диссонирующей лихорадке, и яркое, туманное свечение на капоте постепенно распространялось, как бы заглатывая машину. Какую-то долю секунды — жуткий, незабываемый миг — тварь по имени Гонт смотрела на Алана своими красными раскосыми глазами из текущего, плавящегося водительского окна, как будто стараясь запомнить его навсегда, и ее пасть раскрылась в зияющем оскале. И «таккер» покатил дальше. Идя под гору, он набирал скорость. Вместе с тем ускорялись и изменения. Машина таяла, перестраивала самое себя. Крыша сдвинулась назад, в сверкающих колпаках на колесах прорезались спицы, сами шины начали стремительно увеличиваться в диаметре и становиться тоньше. Из капота «таккера» постепенно выделилась какая-то фигура. Это была лошадь с такими же красными глазами, как и у мистера Гонта, лошадь, окруженная молочным облаком свечения, лошадь, чьи копыта высекали искры из мостовой и оставляли глубокие вдавленные следы в асфальте. «Талисман» превратился в открытую повозку с горбатым карликом на высоких козлах. Ноги карлика упирались в щиток, а загнутые носки его восточных туфель горели огнем. Но изменения все еще продолжались. Когда светящаяся кибитка приблизилась к концу Главной улицы, ее бока стали расти, и из них соткалась деревянная крыша с выступающими карнизами. Появилось окно. Спицы колес заморгали призрачными огоньками, а сами колеса, как и копыта черной лошади, оторвались от асфальта. «Талисман» превратился в повозку; теперь повозка обернулась снежно-белым фургоном, которые колесили по стране лет эдак сто назад. На боку была надпись, и Алан все еще мог ее рассмотреть. CAVEAT EMPTOR Примерно в пятнадцати футах над землей, продолжая набирать высоту, фургон пролетел сквозь пламя, бушевавшее на руинах здания муниципалитета. Копыта черной лошади стучали по невидимой небесной дороге, высекая яркие синие и оранжевые искры. Она пролетела через реку Касл, словно сияющая в небе искра; пронеслась над рухнувшим мостом, лежавшем в стремнине, как скелет динозавра. Потом Главную улицу заволокло дымом, принесенным от развороченной воронки здания муниципалитета, а когда дым рассеялся, Лиланд Гонт и его адский экипаж уже пропали из виду. 18 Алан подвел Полли к патрульной машине, в которой приехали Норрис и Ситон. Норрис все еще сидел в окне, вцепившись в крепления мигалок. Он был слишком слаб, чтобы лезть обратно. Шериф пропустил руку ему под живот (коего у Норриса, тощего как палка, можно сказать что и не было вовсе) и помог ему спуститься. — Норрис? — Что, Алан? — Норрис плакал. — С сегодняшнего дня можешь переодеваться в туалете, когда захочешь, — сказал Алан. — Хорошо? Норрис, похоже, его не слушал.