Дальше я читать не стал. Зачем? Первые буквы строк, как и на девятнадцатой странице, складывались в то же послание: owls under studio. Наверное, я мог бы найти его же и на других страницах. Я вспомнил, как радовался, когда осознал, что психологического барьера больше нет и я вновь могу писать. Барьер исчез, все так, но не потому, что я разрушил его или нашел обходной путь. Его уничтожила Джо. Джо разделалась с ним, но отнюдь не для того, чтобы я и дальше мог писать второсортные детективы-триллеры. Я стоял под вспышками молний, чувствуя, как кружатся вокруг мои невидимые гости, и вспоминал миссис Моугэн, мою первую учительницу. Когда наши усилия написать на классной доске буквы английского алфавита не приводили к желаемому результату, она накрывала детскую ручку своей, а уж две руки выводили на доске то, что и требовалось. Вот так и Джо помогала мне. Я пролистывал рукопись и повсюду натыкался на ключевые слова, иногда расположенные друг над другом так, чтобы прочитать их не составляло труда. Как же она старалась заставить меня услышать, а я не желал ничего делать, не докопавшись до причины. Я положил рукопись на стол, но, прежде чем успел придавить ее пресс-папье, яростный порыв ледяного ветра налетел на меня и разметал листы по всей гостиной. А если б мог, разорвал бы их на мелкие клочки. Нет! — вскричал источник арктического холода, когда я взялся за рукоятку фонаря. — Нет, сначала закончи свою работу! Ледяной ветер бил мне в лицо — словно кто-то невидимый стоял передо мной и дышал на меня, набирая полную грудь воздуха, словно тот плохой волк, что один за другим сдувал дома трех поросят. Зажав фонарь под мышкой, я поднял руки и резко хлопнул в ладоши. Ледяные выдохи прекратились. Теперь холодным воздухом тянуло лишь из разбитого окна. — Она спит, — объяснил я призраку, который никуда не делся, лишь затих, наблюдая за мной. — Время еще есть. Вышел я через дверь черного хода, и ветер тут же взял меня в оборот, сгибая пополам, едва не валя с ног. В качающихся деревьях я видел зеленые лица, лица мертвецов. Дивоура, Ройса, Сынка Тидуэлла. Но чаще всего я видел лицо Сары. Она мерещилась мне повсюду. Нет! Возвращайся! Незачем тебе искать сов, сладенький! Возвращайся! Заверши начатое! Сделай то, ради чего пришел! — Я не знаю, ради чего пришел, — ответил я. — И пока не выясню, ничего делать не буду! Ветер взвыл, словно я нанес ему смертельное оскорбление, громадная ветвь отломилась от сосны, что росла справа от дома, обрушилась на крышу «шеви», прогнула ее, а потом свалилась на землю рядом со мной. Хлопать в ладоши не имело смысла. Здесь был ее мир, не мой… Правда, находился я на самой его границе. Но с каждым шагом к Улице, к озеру, я углублялся в мир, где ткань времени истончалась и правили призраки. О Боже, что стало тому причиной? Тропинка к студии Джо превратилась в ручей. Не пройдя и десятка шагов, я споткнулся о камень и повалился набок. Небо пропорол зигзаг молнии, раздался треск: обломилась еще одна ветка, что-то полетело на меня. Я поднял руки, закрывая лицо, откатился вправо, подальше от тропинки. Ветка упала за моей спиной, а меня потащило по скользкому от мокрой листвы и иголок склону. Наконец, я сумел подняться. Ветвь на тропе размерами превосходила ту, что помяла крышу моего автомобиля. Окажись я под ней, от меня мало бы что осталось. Возвращайся! — злобно, надрывно шипел ветер. Заверши начатое! — неслось с Улицы. Займись своим делом! — обращался ко мне сам коттедж, стонущий под порывами ветра. Занимайся своим делом и не лезь в мои! Но Кира и была моим делом. Кира, моя дочь. Я поднял фонарь. Стекло треснуло, но лампочка, как и прежде, ярко горела. Сгибаясь под ветром, прикрывая рукой голову от падающих веток, я двинулся к студии моей умершей жены. Глава 27 Поначалу дверь не желала открываться. Ручка поворачивалась легко, и я знал, что дверь не заперта, но то ли дерево разбухло от проливного дождя, то ли ее подпирали изнутри. Я отступил на шаг, чуть пригнулся и с разбега навалился на дверь плечом. На этот раз она подалась, немного, но подалась. Значит, она, Сара. Стояла с другой стороны двери и не давала мне ее открыть. Как ей это удавалось? Как гребаный призрак мог противостоять физической силе? Я подумал о грузовичке с надписью «БАММ КОНСТРАКШН» на борту и мысль эта неожиданно стала тем заклинанием, что позволило мне увидеть пересечение Шестьдесят восьмого шоссе и Сорок второй дороги. В затылок пикапу пристроился седан каких-то старушек, за ним — еще три или четыре автомобиля. Во всех без устали работали «дворники», лучи фар прорезали стену дождя. Автомобили застыли вдоль обочины, словно выставленные на продажу в автосалоне. Но происходило это в другом месте, где не было ни покупателей, ни продавцов, лишь старожилы, молча сидевшие в своих машинах. Старожилы, как и я, впавшие в транс. Старожилы, ставшие источниками энергии. Она подпитывалась от них. Грабила их. Точно так же она использовала Дивоура… и, разумеется, меня. Многие феномены, свидетелем которых я стал, создавались моей же собственной психической энергией. Забавно, знаете ли, когда думаешь об этом. А может, тут более уместно употребить другое слово: «страшно». — Джо, помоги мне, — попросил я, стоя под проливным дождем. Сверкнула молния, на мгновение превратив воду в расплавленное серебро. — Если ты любила меня, помоги. Я отступил на шаг и вновь навалился на дверь. На этот раз никто мне не противостоял, и я буквально влетел в студию, зацепившись голенью за дверной косяк и рухнув на колени. Но удержал фонарь в руке. На мгновение вокруг меня повисла тишина. Словно силы и призраки, присутствие которых я чувствовал, готовились к новому поединку. Все, казалось, застыло, хотя в лесу, по которому — со мной или без меня — любила бродить Джо, по-прежнему лил дождь, а ветер гудел в деревьях — безжалостный садовник, ломящийся напролом, за час выполняющий ту работу, которую другой делал бы десять лет. Потом дверь захлопнулась, и тут оно все и началось. Я видел все в слабом свете фонаря — включил его автоматически, не думая об этом. Какое-то время я не понимал, что происходит, видел лишь, как полтергейст уничтожает все то, что напоминало мне о жене. Сотканный ею ковер сорвало со стены и теперь швыряло из угла в угол. От кукол отлетали головы. Стеклянный абажур под потолком разлетелся вдребезги, осыпав меня осколками. Задул ветер, холодный, но к нему тут же присоединился другой поток, теплый, даже горячий, и они сплелись в вихре, словно изображая бушующий за стенами ураган. Миниатюрная копия «Сары-Хохотушки», сработанная из зубочисток и палочек от леденцов, которая стояла на книжном шкафу, взорвалась изнутри. Весло, прислоненное к стене, поднялось в воздух и, как копье, полетело мне в грудь. Мне пришлось броситься на пол, чтобы избежать столкновения. В мои ладони впились рассыпанные по ковру осколки, но под ковром я нащупал какой-то выступ. А весло тем временем ударилось в стену за моей спиной и переломилось надвое. Теперь уже банджо, на котором училась играть моя жена, взмыло в воздух, дважды перевернулось, выдало несколько аккордов, а потом все пять струн лопнули одновременно. Банджо перевернулось в третий раз, и его с невероятной силой швырнуло об пол. Корпус разлетелся на щепочки, осколки разнесло в разные стороны. К вихрю прибавились какие-то звуки, яростные, звенящие от ненависти, потусторонние голоса. Я бы слышал жуткие крики, будь у призраков голосовые связки. Пыльный воздух кружился в свете моего фонаря, какие-то жуткие тени то сближались, то отдалялись. Мне показалось, что я услышал хрипловатый, прокуренный голос Сары: Убирайся, сука! Вон отсюда! Тебя это не… Последовал удар (неслышный, конечно), воздух столкнулся с воздухом, затем раздался пронзительный вопль. Я его узнал, я уже слышал его глухой ночью. Кричала Джо. Сара причиняла ей боль, Сара наказывала ее за непрошеное вмешательство, и Джо кричала. — Нет! — Я вскочил. — Отстань от нее! Оставь ее в покое! — и двинулся вперед, размахивая фонарем, словно хотел отогнать Сару от Джо. Мимо меня пролетел рой баночек с засушенными цветами, травами, грибами. Они ударились о стену, посыпались на пол. Ни одна в меня не попала — чья-то невидимая рука отводила их в сторону. А потом в воздух поднялся стол Джо со сдвижной крышкой. С полными ящиками он весил не меньше четырехсот фунтов, но взмыл вверх, словно перышко. Разнонаправленными потоками воздуха его качнуло сначала вправо, потом влево. Джо закричала вновь, на этот раз не от боли, а от злости, а я попятился к закрытой двери, из последних сил, вымотанный донельзя. Выходило, что не только Сара могла подпитываться энергией живых. А потом стол полетел через комнату. Того, кто оказался бы перед ним, размазало бы по полу. Летел он с невероятной скоростью. Раздался разрывающий перепонки крик, недовольство выражала уже Сара, я это знал точно, и стол пробил стену, открывая доступ дождю и ветру. Крышка соскочила и повисла на одной петле, словно высунутый язык. Все ящички вылетели из пазов. Катушки с нитками, мотки пряжи, иголки, путеводители, справочники, блокноты — все высыпалось, как осколки костей и пучки волос из перевернутого гроба с давно истлевшими останками. — Прекратите! — простонал я. — Прекратите, вы обе. Достаточно. Но я бы мог ничего им не говорить. Если не считать дождя и ветра, в развалинах студии моей жены я пребывал в гордом одиночестве. Одно сражение закончилось. Следующее еще не началось. * * * Я присел, сложил пополам зеленый ковер, стараясь не разбрасывать насыпавшиеся на него осколки абажура. Под ковром открылся люк, ведущий в подпол-кладовку. Моя рука нащупала под ковром петлю люка. Я знал о кладовке, и у меня в голове мелькала мысль о том, что сов следует искать в ней. Но потом навалились всякие события, и про кладовку я забыл. Я ухватился за утопленное в доски кольцо, потянул, готовый встретить упорное сопротивление, но люк открылся очень даже легко. А от запаха, волна которого накатила на меня, я просто остолбенел. Пахнуло не затхлостью, во всяком случае вначале, а любимыми духами Джо. Но тут же духи сменили другие запахи: дождя, корней, мокрой земли. Не слишком приятные запахи, но куда лучше, чем тот, что я учуял на Улице, у той чертовой березы, наклоненной над озером. Я направил луч фонаря вниз. Три ступеньки. Что-то квадратное, как выяснилось чуть позже, старый унитаз. Я вспомнил, что Билл и Кенни Остер перетащили его сюда то ли в 1990-м, то ли в 1991 году. Металлические ящики, завернутые в пленку. Старые пластинки и газеты. Двухкассетный магнитофон в полиэтиленовом мешке. Видеомагнитофон — в другом мешке. А дальше, в углу… Я сел на пол, свесил ноги в люк и почувствовал, как что-то коснулось лодыжки, которую я подвернул в озере. Направил луч фонаря между коленями и на мгновение увидел маленького черного мальчика. Не того, что утонул в озере. Постарше и более высокого. Лет двенадцати, а то и четырнадцати. Утонувшему едва ли было больше восьми. Этот оскалил зубы и зашипел, как кот. Глаза были без зрачков. Такие же, как и у утонувшего в озере, совершенно белые, глаза статуи. И он качал головой. Не спускайся в подвал, белый человек. Не тревожь покой мертвых. — Но тебе нет покоя, — ответил я и направил на него луч фонарика. И на мгновение увидел что-то отвратительное. Потому что смог заглянуть в него. И разглядел гниющие остатки языка во рту, глаз в глазницах, мозга в черепе. А потом он исчез, оставив после себя лишь кружащиеся в луче фонаря пылинки. Я спустился по ступенькам, подняв фонарь над головой. По стенам подвала побежали тени. * * * Пола в подвале-кладовке (очень низком, не позволяющим выпрямиться в полный рост) не было. Его заменял деревянный настил, на который и ставили вещи и ящики, чтобы избежать соприкосновения с землей. Теперь под настилом бурлили потоки воды. Запах духов совсем исчез. Теперь тут пахло сыростью и, уж не пойму почему, дымом и огнем. Я сразу увидел то, за чем пришел. Заказанные по почте пластмассовые совы, доставку которых Джо лично отследила в ноябре 1993 года, специально приехав в Тэ-Эр, стояли в северо-восточном углу. «Выглядели они как настоящие», — помнится, говорил Билл, и, клянусь Богом, он не погрешил против истины. В ярком свете фонаря они казались чучелами, упрятанными в мешок из тонкого, прозрачного пластика. Золотые ободки глаз, черные зрачки, темно-зеленые перышки, светло-оранжевый живот. Согнувшись в три погибели, я заковылял к ним по скрипящим, качающимся доскам настила, и, пожалуй, нисколько бы не удивился, если б обнаружил у себя за спиной преследующего меня чернокожего мальчугана. Добравшись до сов, я инстинктивно вскинул руку и стукнул кулаком по изоляции, слой которой отделял фундамент от пола студии. Подумав при этом: один удар — да, два — нет. Пальцами я вцепился в пластиковый мешок и потянул сов к себе. Мне хотелось как можно быстрее выбраться из подвала. Не нравилось мне журчание воды под ногами. И запах дыма и огня не нравился, а он становился все сильнее, несмотря на продолжающуюся грозу. Может, Сара каким-то образом подожгла студию? Не хватало только сгореть заживо в сильнейший ливень. Одна из сов стояла на пластмассовой подставке (оставалось только перенести ее на террасу, чтобы она отпугивала ворон), а вот у второй подставка отсутствовала. Я пятился к люку с фонарем в одной руке, второй таща за собой мешок с совами, вздрагивая при каждом ударе грома над головой. Но через несколько секунд концы отсыревшей клейкой ленты, стягивающей «горло» мешка, разошлись. Сова без подставки медленно повалилась на меня, ее золотисто-черные глаза не отрывались от моих. Дуновение воздуха. Со слабым, но таким приятным запахом духов. Я ухватил сову за похожие на рога наросты на лбу и перевернул. Увидел в донной части два штыря, на которых крепилась подставка, и нишу между ними. А в нише лежала жестяная коробочка, которую я узнал еще до того, как вытащил. Джо приобрела ее в одном из магазинчиков, торгующих стариной, и написала МЕЛОЧИ ДЖО. Я смотрел на коробочку с гулко бьющимся сердцем. Над головой гремел гром. Открытую крышку люка я уже не замечал, ничего не замечал, ничего не видел, кроме жестяной коробочки, которую держал в руке, размером с ящичек для сигар, но не такую глубокую. Второй рукой я взялся за крышку, снял ее. Увидел сложенные листки бумаги, под ними два блокнотика, вроде тех, в которых я в процессе работы над книгой делал пометки и записывал действующих лиц. Блокноты стягивала резинка. А на сложенных листках лежал блестящий черный квадрат. О том, что это негатив, я понял, лишь когда поднес его к фонарю. Негатив запечатлел Джо в разъемном сером купальнике. Она стояла на плоту, закинув руки за голову. — Джо! — вырвалось у меня, а потом я уже не мог произнести ни слова: перехватило дыхание. Еще мгновение я сжимал пальцами негатив: не хотелось с ним расставаться, потом положил его в коробочку с листочками и блокнотами. Вот зачем она приезжала в «Сару-Хохотушку» в июле 1994 года: собрать все эти материалы и хорошенько спрятать. Она забрала сов с террасы (Фрэнк слышал, как хлопнула дверь) и перетащила сюда. Я буквально видел, как она отвинчивает подставку от одной совы, засовывает жестяную коробочку в пластмассовое чрево, укладывает обеих сов в пластиковый мешок и волочет в подвал студии. А в это время ее брат сидит на капоте своего автомобиля, курит «Мальборо» и ощущает флюиды. Нехорошие флюиды. Я сомневался, что когда-либо узнаю все причины, которыми она руководствовалась, или смогу представить себе, о чем она думала, но в одном я не сомневался: она верила, что я каким-то образом доберусь до ее записей. Иначе зачем ей оставлять на самом видном месте негатив? Сложенные листки представляли собой ксерокопии заметок из «Голоса Касл-Рока» и «Недельных новостей», газеты, которая, вероятно, со временем стала «Голосом Касл-Рока». На каждом листке стояла дата, выписанная рукой моей жены. Самая старая заметка датировалась 1865 годом и называлась ЕЩЕ ОДИН ВЕРНУЛСЯ ЖИВЫМ. Речь шла о Джереде Дивоуре, тридцати двух лет от роду. Внезапно я нащупал ответ на один из вопросов, который не давал мне покоя: о людях, принадлежавших к разным поколениям, которые не сочетались между собой. Я сидел на корточках на деревянном настиле подвала, и мне на ум пришла одна из песен Сары Тидуэлл. «Делают это и старики, и молодые, но без стариков молодым не понять, как это делается». К тому времени когда Сара и «Ред-топы» появились в округе Касл и обосновались на лугу Тидуэлл, Джереду Дивоуру было шестьдесят семь или шестьдесят восемь лет. Старый, но крепкий. Ветеран Гражданской войны. К такому могли тянуться молодые. И песня Сары соответствовала действительности: старики могли показать молодым, как это делается. Но что именно они сделали? Заметки о Саре и «Ред-топах» ничего не прояснили. Я лишь мельком просмотрел их и отметил разве что общий тон. В них сквозило ничем не прикрытое пренебрежение. «Ред-топов» называли «нашими черными птичками с Юга» и «сладкоголосыми чернокожими». Указывалось на их «природное добродушие». В Саре отмечали «потрясающую для негритянки фигуру». Не остались без внимания «ее широкий нос, полные губы и высокий лоб». А также зачаровывающие как мужчин, так и женщин «приподнятое настроение, ослепительная улыбка и пронзительный смех». Это были — Господи, спаси и охрани — рецензии. Можно сказать, положительные. С учетом «природного добродушия». Я быстро добрался до последней из заметок, в поисках причин, побудивших «черных птичек с Юга» к отлету, но ничего не нашел. Зато наткнулся на вырезку из «Голоса» от 19 июля 1933 года (загляни на. 19, вспомнилось мне). Заметка называлась МНОГООПЫТНЫЙ ПРОВОДНИК-СЛЕДОПЫТ НЕ СМОГ СПАСТИ ДОЧЬ. Из нее следовало, что Фред Дин вместе с четырьмя сотнями мужчин сражался с пожаром в восточной части Тэ-Эр, когда ветер неожиданно переменился и огонь пошел на северную часть озера, которая до этого считалась безопасной. В это время года многие местные жили там в летних домиках, собирали ягоды, ловили рыбу, охотились (об этом я знал и сам). Место это называлось Сияющей бухтой. Жена Фреда, Хильда, находилась там с трехлетними близнецами, Уильямом и Карлой, пока ее муж тушил лесной пожар. Компанию ей составляли жены и дети многих других добровольцев-пожарных. С переменой ветра огонь быстро пошел на Сияющую бухту, как писала газета, «словно взрывная волна». Языки пламени легко перескочили через единственную защитную полосу, прорубленную в лесном массиве, и начали пожирать акр за акром. Мужчин, которые могли бы противостоять пожару, в Сияющей бухте не было, а женщины, конечно же, бороться с огнем не могли. Так же естественно, что они запаниковали, побросали в машины детей и пожитки и обратились в бегство. На узкой дороге один из старых автомобилей сломался. Огонь подступал все ближе, с апреля в западном Мэне не было дождей, так что пищи ему хватало, а на единственном пути к спасению образовалась пробка. Добровольцы-пожарные успели прибыть на помощь, но, когда Фред Дин нашел свою жену (она среди прочих пыталась откатить заглохший «форд» в сторону), открылось ужасное: Билли крепко спал на полу у заднего сиденья, а вот Карлы в автомобиле не было. Перед отъездом из Сияющей бухты Хильда усадила близняшек на заднее сиденье. Как обычно, они сидели, взявшись за руки. Потом Билл задремал и сполз на пол. Хильда в это время укладывала вещи в багажник. Карла, должно быть, вспомнила про оставленную игрушку и вернулась в домик. А в это время ее мать села за руль и, не проверив, на месте ли дети, тронула старый «Де Сото»[139] с места. Карла или осталась в домике в Сияющей бухте, или шла по дороге, догоняя уехавшие автомобили. В любом случае ей грозила смерть в огне. На узкой дороге не было никакой возможности развернуть автомобиль и поехать назад. Поэтому Фред Дин, отчаянный смельчак, побежал навстречу ярко-оранжевым языкам пламени и черному дыму. А пожар раскрыл огненные объятия, чтобы встретить его. Я читал все это, стоя на коленях на дощатом настиле, и внезапно запах копоти и дыма усилился. Я закашлялся, а потом кашель заглушил металлический вкус озерной воды во рту и в горле. Вновь, на этот раз стоя на коленях под студией моей жены, я почувствовал, что тону. Вновь я наклонился вперед, но выблевал лишь жалкий комочек слюны.