На мгновение перед мысленным взором Лизи возникла чёткая картинка: десятки молчаливых фигур, которые могли быть трупами, обмотанными простынями. Только все они сидели. И, как ей показалось, дышали. По телу прокатилась дрожь. Отозвалась болью в изуродованной груди, несмотря на викодин, и не было никакой возможности унять эту дрожь, пока она сама не сошла на нет. А когда сошла, Лизи поняла, что может обдумывать планы на ближайшее будущее. И самым важным на текущий момент являлся ответ на вопрос, сможет ли она попасть туда в одиночку… потому что ей требовалось попасть туда, ждали её там фигуры в саванах или нет. Скотт мог проделывать это сам и мог брать с собой старшего брата Пола. Взрослым он смог взять туда Лизи, в ночь, которую они провели в отеле «Оленьи рога». А что произошло семнадцатью годами позже, в ту холодную январскую ночь 1996 года? — Он не ушёл полностью, — прошептала Лизи. — Он сжимал мою руку. — Да, ей ещё пришла в голову мысль, что где-то в другом месте он вкладывает в пожатие всё, что у него есть, но означало ли это, что он перенёс её в Мальчишечью луну? — Я ещё и кричала ему. — Лизи улыбнулась. — Говорила, что он должен перенести меня туда, где находится сейчас… и я всегда думала, что он… Чушь собачья, маленькая Лизи, ты вообще об этом не думала. Правда? Не думала до сегодняшнего дня, когда твою грудь едва не вскрыли, как банку консервов, и тебе пришлось подумать. Поэтому если ты думаешь об этом, то думай как следует. Он тянул тебя к себе что было мочи? Тянул? Она уже склонялась к тому, чтобы отнести этот вопрос к категории тех, ответа на которые не найти, вроде что первично, курица или яйцо, когда вспомнила слова Скотта: «Лизи, ты чемпионка в этом…» То есть в 1996 году она сделала это сама. Пусть так, но Скотт всё равно был жив, и этого рукопожатия, хоть и очень слабого, хватило, чтобы сказать ей, что он на другой стороне, создаёт для неё канал связи… — Он всё ещё существует. — Она вновь крепко сжимала черенок лопаты. — Этот путь на другую сторону должен существовать, потому что Скотт всё это подготовил. Оставил мне эту долбаную охоту на була, чтобы я прошла этим путём. А потом, вчера утром, в кровати с Амандой… это был ты, Скотт, я знаю, ты. Ты сказал, идёт кровь-бул… и приз… напиток, ты сказал… и ты назвал меня любимой. Так где ты сейчас? Где ты сейчас, когда нужен мне, чтобы я смогла перебраться на ту сторону? Нет ответа, только тиканье настенных часов. «Закрой глаза. — Это он тоже сказал. — Визуализируй. Как можно чётче. Это поможет. Лизи, ты чемпионка в этом». — Лучше бы мне ею быть, — сообщила она пустой, залитой солнцем, лишённой Скотта спальне. — Да, лучше бы мне ею быть. У Скотта Лэндона, возможно, был один фатальный недостаток: он слишком много думал — однако про себя Лизи такого сказать не могла. Если бы она остановилась, чтобы проанализировать ситуацию в тот жаркий день в Нашвилле, Скотт наверняка бы умер от второй пули Блонди. Вместо этого она активно вмешалась и спасла ему жизнь той самой лопатой, которую сейчас сжимала в руках. Я попыталъся прийти сюда с лопатой отца, которую взял в сарае, но у меня ничего не вышло. А с лопатой с серебряным штыком из Нашвилла выйдет? Лизи думала, что да. И её это радовало. Ей хотелось держать лопату при себе. — Друзья по гроб жизни, — прошептала она и закрыла глаза. Лизи собирала воедино воспоминания о Мальчишечьей луне, теперь очень яркие, но один тревожный вопрос не позволил ей окончательно сосредоточиться, одна мысль отвлекла её. Который там час, маленькая Лизи? Нет, не конкретное время, дело не в этом, но день или ночь? Скотт всегда знал (во всяком случае, говорил, что знает), но ты — не Скотт. Точно, не Скотт, но она помнила одну из его любимых рок-н-ролльных мелодий — «Ночное время — правильное время». В Мальчишечьей луне ночное время как раз было неправильным, ароматы оборачивались вонью, съедобная при свете дня еда могла отравить. В ночное время на охоту выходили хохотуны. Существа, которые бегали на четырёх лапах, но иногда поднимались на задние, как люди, и оглядывались. И ночами же появлялись другие существа, куда более страшные. Вроде длинного мальчика Скотта. «Она совсем близко, родная моя, — вот что сказал он об этой твари, лёжа под горячим нашвиллским солнцем в тот день, когда она не сомневалась, что он умирает. — Я слышу, как она закусывает». Лизи ещё попыталась сказать ему, что не понимает, о чём он говорит; он же ущипнул её и предложил не оскорблять его интеллект. Или свой. Потому что я там была. Потому что слышала хохотунов и поверила ему, когда он сказал, что там водятся твари и пострашнее. И они водились. Я видела тварь, о которой он говорил. Я видела её в 1996 году, когда отправилась в Мальчишечью луну, чтобы привести его домой. Только её бок, но этого хватило. — Он был бесконечным, — пробормотала Лизи и пришла в ужас, осознав, что действительно в это верит. В 1996 году стояла ночь. Та самая ночь, когда из холодной спальни для гостей она «перескочила» в мир Скотта. Спустилась по тропе, углубилась в Волшебный лес и… Где-то неподалёку заработал двигатель. Глаза Лизи открылись, она чуть не закричала. Затем снова расслабилась мало-помалу. Херб Галлоуэй, а может, Латтелл, парнишка, которого иногда нанимали Галлоуэй, косил траву на соседнем участке. Этот день кардинально отличался от пронизывающе-холодной ночи в январе 1996 года, когда она нашла Скотта в спальне для гостей. Он дышал, но в остальном полностью ушёл. Лизи подумала: Если бы я и смогла это сделать, то сейчас не получится — слишком шумно. Лизи подумала: Чрезмерен этот мир для нас. Лизи подумала: Кто это написал?[97] И, как часто случалось, за этой мыслью пришла вторая: Скотт точно знал. Да, Скотт знал. Она подумала о нём, во всех этих номерах мотелей, склонившемся над портативной пишущей машинкой (СКОТТ И ЛИЗИ, РАННИЕ ГОДЫ), и позже, с лицом, подсвеченным дисплеем ноутбука. Иногда с сигаретой, которая дымилась в стоящей рядом пепельнице, иногда со стаканом, всегда с прядью волос, падающей на лоб. Подумала о нём, лежащем на ней на этой самой кровати, бегающем за ней в том ужасном доме в Бремене (СКОТТ И ЛИЗЗИ В ГЕРМАНИИ), оба голые и смеющиеся, сексуально озабоченные, но не счастливые, тогда как грузовики и легковушки грохотали на кольцевой развязке выше по улице. Она подумала о его руках, обнимающих её, о всех тех разах, когда его руки обнимали её, о его запахе, о его щетине на щеке, прижимающейся к её щеке, и подумала, что продала бы душу, да, свою бессмертную долбаную душу ради того, чтобы услышать, как внизу хлопнула дверь, и он идёт по коридору с криком: «Эй, Лизи, я дома… всё по-прежнему?» Замолчи и закрой глаза. Голос был её, но почти что и его, очень хорошее подражание, вот Лизи и закрыла глаза и почувствовала первые слёзы, слёзы утешения, просачивающиеся сквозь полог ресниц. Есть много такого, чего они не говорят тебе о смерти, она познала это на собственном опыте, но одна из самых главных недомолвок — время, которое требуется любимому человеку, чтобы умереть в твоём сердце. «Это секрет, — думала Лизи, — и должен быть секретом, потому что у кого может возникнуть желание сближаться с другим человеком, если они будут знать, сколь тяжёлым станет расставание? В твоём сердце любимые умирают постепенно, не так ли? Как комнатное растение, которое никто не поливает, потому что ты, отправившись в поездку, забыла отдать его соседке, и это так печально…» Она не хотела думать о грусти и печали, не хотела думать о своей изуродованной левой груди, в которую вновь начала заползать боль. Вместо этого она вернулась мыслями к Мальчишечьей луне. Вспомнила, какой восторг и изумление испытала, в мгновение ока перенесясь из морозной, заснеженной ночи в Мэне в это тропическое место. С каким-то особым воздухом, напоённым ароматами красного жасмина и бугенвиллии. Она вспомнила потрясающий свет заходящего солнца и поднимающейся луны, вспомнила, как вдали звенел колокольчик. Тот самый колокольчик. Лизи осознала, что треск газонокосилки на участке Галло-уэев доносится уже издалека. Так же как рёв мотоцикла на шоссе. Что-то происходило, она в этом нисколько не сомневалась. Пружина закручивалась, колодец наполнялся, колесо поворачивалось. Может, для неё мир всё-таки не был чрезмерным. Но что ты будешь делать, если попадёшь туда и увидишь, что там ночь? При условии, что твои ощущения не есть сочетание воздействия наркотиков и самовнушения; что, если ты окажешься там ночью, когда охотятся жуткие твари. Твари вроде длинного мальчика Скотта? Тогда я оттуда вернусь. Ты хочешь сказать, если у тебя будет время. Да, именно это я и хочу сказать, если у меня… Внезапно, шокирующе свет, который пробивался сквозь её веки, изменился с красного на густо-пурпурный, чуть ли не чёрный. Словно окно задёрнули шторой. Однако на штору не спишешь внезапно ударившую в нос умопомрачительную смесь ароматов тропических цветов. И штора не несла ответственности за траву, которая колола бёдра и голую спину. Она это сделала! Прорвалась. Перенеслась в другой мир. — Нет, — прошептала Лизи, не открывая глаз, едва слышно, протестуя чисто номинально. Ты знаешь, что сделала, Лизи, — прошептал голос Скотта. — И времени в обрез. СОВИСА, любимая. И поскольку она знала, что голос абсолютно прав (времени было в обрез), Лизи открыла глаза и села в детском убежище своего талантливого мужа. Села в Мальчишечьей луне. 6 Был не ночь и не день, но теперь, попав туда, Лизи этому нисколько не удивилась. Два прежних раза она переносилась в Мальчишечью луну аккурат перед сумерками. Так чего удивляться, если и теперь оказалась там именно в это время суток? Солнце, ярко-оранжевое, стояло над горизонтом в конце бескрайнего люпинового поля. А над противоположным горизонтом как раз всходила луна, огромная, гораздо больше самой большой луны, какую Лизи доводилось видеть в своей жизни. Это не наша луна, правда? Но как такое может быть? Ветерок шевелил мокрые от пота кончики волос, и где-то, не очень далеко, звенел колокольчик. Она помнила звук, она помнила колокольчик. Тебе бы лучше поторопиться, или у тебя есть другое мнение на этот счёт? Да, конечно. У пруда безопасно, так, во всяком случае, говорил Скотт, но тропа вела через Волшебный лес, а вот там безопасностью и не пахло. Пруд находился неподалёку, но всё равно тянуть время не стоило. Она чуть ли не бегом направилась вверх по склону к деревьям, ища крест на могиле Пола. Поначалу не нашла, потом заметила… крест сильно наклонился в одну сторону. У неё нет времени выпрямлять крест… но она потратила на это время, потому что так поступил бы Скотт. На мгновение рассталась с серебряной лопатой (она действительно перенеслась с ней, вместе с жёлтым вязаным квадратом), чтобы использовать обе руки. Должно быть, краски той стороны не выдерживали здешних погодных условий, потому что единственное с таким трудом написанное слово «ПОЛ» сильно выцвело и едва просматривалось. Скорее всего я выпрямляла его и в прошлый раз, думает Лизи. В 1996-м. И наверняка хотела поискать шприц, да только не было времени. Нет времени и теперь. Это её третье путешествие в Мальчишечью луну. Первое было самым лучшим, потому что она попала сюда со Скоттом, и они добрались только до сломанного указателя с надписью «К ПРУДУ», после чего вернулись в их номер в отеле «Оленьи рога». Второй раз, в 1996 году, ей, однако, пришлось в одиночку войти по тропе в Волшебный лес. Она не могла вспомнить, каких волевых усилий ей это стоило, не зная, как далеко пруд и что она там найдёт. Но и это, третье, путешествие отличалось своим набором проблем. Она была голой по пояс, в изуродованной левой груди вновь начала пульсировать боль, и один только Бог знал, каких тварей мог привлечь запах крови. Впрочем, с волнениями на этот счёт она уже опоздала. Если какая-то тварь набросится на меня, подумала Лизи, вновь берясь за короткий черенок серебряной лопаты, к примеру, один из хохотунов, я просто огрею его «Надёжной персональной дубинкой маленькой Лизи», изобретено в 1988 году, защищено патентным законодательством, все права охраняются. Где-то впереди вновь зазвенел колокольчик. Босиком, с голой грудью, перемазанная кровью, в одних только старых джинсовых шортах, сжимая в правой руке лопату с серебряным штыком, Лизи двинулась на звук по тропе, которую быстро окутывали сумерки. Пруд лежал впереди, на расстоянии не более полумили. Там было безопасно даже с наступлением темноты, и там она собиралась раздеться и омыть себя его водами. 7 Вокруг заметно стемнело, едва она вошла под деревья. Лизи ощутила ещё более сильное желание прибавить шагу, но когда ветер вновь шевельнул колокольчик (очень близко, и она знала, что он подвешен на ветке на крепкой верёвке), она остановилась, захлёстнутая воспоминаниями. Она знала, что колокольчик висит на верёвке, потому что видела его, когда побывала здесь в прошлый раз, десятью годами раньше. Но Скотт повесил его много раньше, даже до того, как они поженились. Она знала, потому что слышала звон колокольчика и в 1979 году. Даже тогда звук показался ей знакомым, неприятным, но знакомым. Неприятным потому, что она возненавидела звон этого колокольчика задолго до того, как впервые попала в Мальчишечью луну. — И я говорила ему об этом, — пробормотала она, перекидывая лопату в другую руку и приглаживая волосы. Жёлтый вязаный квадрат лежал на её левом плече. Вокруг, как шепчущиеся голоса, шуршали кроны деревьев «нежное сердце». — Он ничего мне на это не сказал, но, думаю, запомнил. Она двинулась дальше. Тропа нырнула вниз, потом поднялась на вершину холма, где деревья росли реже, и яркого красного света прибавилось. То есть до заката было ещё далеко. Хорошо. И здесь висел колокольчик, чуть покачиваясь из стороны в сторону, но и этого хватало для едва слышного звона. Когда-то, давным-давно, он стоял у кассового аппарата в кафе «У Пэт» в Кливс-Миллс. Не тот колокольчик, по которому ударяют ладонью, что стоят на регистрационных стойках в отелях и издают одинокий «динь», после чего замолкают, а уменьшенная копия серебряного школьного колокольчика с ручкой, который динь-динькает, пока тебе не надоест его трясти. И Чаки, повар, который более года работал с Лизи в одной смене, обожал этот колокольчик. Иногда — она помнила, что говорила об этом Скотту, — звяканье колокольчика преследовало её и во сне вместе с громким хриплым голосом Чаки: «Заказ готов, Лизи! Поторопись! Голодные люди ждать не могут!» И да, в постели она говорила Скотту, как ненавидит маленький колокольчик Чаки, как он её раздражает, должно быть, говорила весной 1979 года, потому что вскоре после этого колокольчик исчез. Она не связывала Скотта с исчезновением колокольчика, даже после того как впервые услышала его, попав в Мальчишечью луну (слишком много тогда происходило событий, чтобы обращать внимание на такие вот мелочи), и он не сказал ей ни слова. Потом, в 1996 году, отправившись на поиски Скотта, она вновь услышала давно потерянный колокольчик Чаки, и на этот раз (поторопись голодные люди заказ готов) поняла, что к чему. Идиотизм, конечно, но в духе Скотта. В конце концов, Скотт Лэндон был мужчиной, который думал, что «Обурн новелти» — лучший магазин во Вселенной. Разве он не мог решить, что это отменная шутка — перетащить колокольчик, который так раздражал его подругу, в Мальчишечью луну? И повесить аккурат возле тропы, чтобы он звенел на ветру? В последний раз на нём была кровь, прошептал голос воспоминаний. Кровь в 1996 году. Да, и её это испугало, но она всё равно пошла дальше… а теперь кровь исчезла. Природные условия, благодаря которым выцвела надпись на кресте, поспособствовали и очищению колокольчика. И верёвка, на которой Скотт повесил его двадцать семь лет назад (при условии, что время здесь текло с той же скоростью, что и на другой стороне), практически истлела. Ещё чуть-чуть, и колокольчику предстояло свалиться на тропу. Вот тогда в шутке Скотта и будет поставлена точка. И внезапно интуиция дала о себе знать, да так мощно, как никогда в жизни, не словами, а картинкой. Она увидела, как кладёт серебряную лопату у подножия Колокольчикового дерева, что она и сделала без запинки или вопросов. Даже не спросила себя почему. Лопата идеально смотрелась у толстого шишковатого ствола. Серебряный колокольчик на ветке, серебряная лопата на земле. И почему это идеал… но с тем же успехом она могла спросить себя, а почему существовала Мальчишечья луна. Она-то думала, что предназначение лопаты — защищать её. Видать, ошиблась. Бросила на лопату ещё один взгляд (больше уделить времени не могла) и двинулась дальше. 8 Тропинка вновь привела в густой лес. Здесь яркий вечерний свет потускнел до мутно-оранжевого, где-то впереди, возможно, в тёмной чаще, проснулся первый из хохотунов, и от его жуткого, почти человеческого голоса по рукам Лизи побежали мурашки. Поторопись, любимая, — Да, хорошо.