– Я про Авери. Ему придется остаться. Он будет звонить по большому телефону. – Не понимаю, о чем ты говоришь, Люк. – Я хочу спасти их, и его тоже! – крикнул Люк. – Я хочу спасти всех! Так нечестно! – Он сумасшедший, – вмешалась миссис Сигсби. – Вы же понимаете, что ни… – Молчать! – рявкнул Тим. – Последний раз предупреждаю. Миссис Сигсби посмотрела на Тима, прочла выражение его лица и прикусила язык. Тим медленно въехал на подъем и остановил машину. Впереди дорога расширялась. За деревьями можно было различить огни и темный силуэт здания. – Мы на месте, – сказал Тим. – Люк, не знаю, что происходит с твоими друзьями, но в данную минуту мы им ничем помочь не можем. Ты должен взять себя в руки. Сумеешь? – Да. – Ответ прозвучал хрипло, Люк откашлялся и повторил: – Да. Хорошо. Тим вышел, обошел машину и открыл пассажирскую дверцу. – Что теперь? – спросила миссис Сигсби. Голос у нее был сварливый, однако даже в слабом свете Тим видел, что она боится. И правильно делает. – Выходите. Дальше машину поведете вы. Я буду сзади с Люком. Если попытаетесь выкинуть какой-нибудь фокус, например, въехать в дерево, я через спинку кресла всажу пулю вам в позвоночник. – Нет! Не надо! – Отлично. Если Люк прав насчет того, что вы делали с детьми, за вами изрядный должок. Пришло время его платить. Садитесь за руль и поезжайте. Медленно. Десять миль в час. – Он сделал паузу. – И поверните бейсболку задом наперед. 18 Из компьютерного центра наблюдений позвонил Энди Феллоуз. Голос у него звенел от возбуждения: – Они здесь, мистер Стэкхаус! Остановились ярдах в ста от подъездной дороги! Фары выключены, но в свете луны и окон их видно. Если хотите, могу вывести вам на монитор изображение с камеры, чтобы вы сами убедились… – Не нужно. – Стэкхаус бросил боксфон на стол, последний раз глянул на Нулевой телефон – тот, слава богу, по-прежнему молчал – и направился к двери. Рация, включенная на максимальную громкость, была у него в кармане, наушник рации – в ухе. – Зик? – Здесь, босс. Доктор со мной. – Дуг? Чед? – На месте, – отозвался Дуг, шеф-повар, который в лучшие дни иногда сидел с детьми за обедом и смешил малышей фокусами. – Мы тоже видим автомобиль. Черный девятиместный, верно? «Субурбан» либо «тахо»? – Верно. Глэдис? – На крыше, мистер Стэкхаус. Все готово. Осталось смешать ингредиенты. – Приступайте, если услышите стрельбу. Правильнее было сказать не «если», а «когда», и это «когда» наступит через три-четыре минуты. Может, раньше. – Есть! – Розалинда? – На позиции. Гул тут очень громкий. Похоже, они о чем-то сговариваются. Стэкхаус ничуть в этом не сомневался. Что ж, скоро им станет не до того. Как только начнут задыхаться. – Держитесь, Розалинда. Не успеете оглянуться, как будете на стадионе «Фенуэй» болеть за «Сокс». – Поедете со мной, сэр? – Только если разрешите мне болеть за «Янкиз». Он вышел из здания. После жаркого дня прохладный воздух приятно освежал. Стэкхаус ощутил прилив нежности к своей команде. К людям, которые рядом. Он постарается, чтобы их наградили, как бы ни обернулось дело. Они не уклонились от опасного долга. Героический идиот за рулем «субурбана» не понимает главного: все, кто когда-либо был ему дорог, живы лишь благодаря тому, что делалось здесь. А теперь это в прошлом. И героическому идиоту осталось одно: умереть. Стэкхаус подошел к школьному автобусу у флагштока и в последний раз обратился к своему войску: – Снайперы, стрелять в первую очередь по водителю. Тому, кто в бейсболке задом наперед. Затем прочешите всю машину. Цельте выше, по окнам, выбейте тонированное стекло, стреляйте по головам. Подтвердите. Они подтвердили. – Огонь открывайте, когда я подниму руку. Повторяю, когда я подниму руку. Стэкхаус встал перед автобусом. Положил правую руку на холодный, мокрый от росы металл. Левой взялся за флагшток. И стал ждать. 19 – Вперед, – приказал Тим. Он был на полу за водительским креслом, Люк – рядом с ним. – Пожалуйста, не заставляйте меня, – выговорила миссис Сигсби. – Дайте хотя бы объяснить, почему наша деятельность так важна… – Вперед, – повторил Тим. Она нажала педаль газа. Огни приближались. Стали видны автобус, флагшток и Стэкхаус между ними. 20 Пора, сказал Авери. Он думал, ему будет страшно. Ему было страшно с самого пробуждения в комнате, похожей на его собственную. А когда Гарри Кросс свалил его с ног, он испугался, как никогда в жизни. Но теперь Авери не чувствовал страха. Он чувствовал только восторг. Мама, когда убиралась в доме, всегда ставила одну песню, и сейчас ему вспомнилась строчка оттуда: «Я обрету свободу»[67]. Он подошел к детям из Палаты А, которые уже составили круг. Калиша, Никки, Джордж и Хелен последовали за ним. Авери протянул руки. Калиша взялась за него и за Айрис – бедную Айрис, которая могла бы сохранить разум, случись это все днем раньше. Женщина, дежурившая за дверью, громко о чем-то спросила, однако вопрос утонул в усилившемся гуле. Возникли точки. Они были уже не тусклые, а яркие и разгорались все ярче. Штази-огни заполнили центр круга, они вились, как полосы на столбике у входа в парикмахерскую, возникали из некоего глубинного вместилища силы, вновь уходили в него и возвращались еще более мощными. ЗАКРОЙТЕ ГЛАЗА. Уже не мысль, а МЫСЛЬ на волне гула. Авери убедился, что все послушались, и тоже закрыл глаза. Он надеялся увидеть свою комнату в родном доме, а может, двор с качелями и надувным бассейном, который папа накачивал каждый год в День памяти… А увидел – все они увидели – институтскую игровую площадку. И, наверное, удивляться не стоило. Да, тут его толкнули и довели до слез – не лучшее начало последних недель его жизни, – но тут у него появились и друзья, хорошие друзья. Дома у него друзей не было. В школе Авери считали чудиком, коверкали его имя, подбегали к нему и кричали: «Аврик-Аврик-Шмакодяврик!» – прямо в лицо. Здесь ничего такого не случалось, потому что их объединило общее несчастье. Здесь друзья заботились о нем, относились к нему как к нормальному. Теперь он позаботится о них. О Калише, Никки, Джордже и Хелен. А главное, о Люке. Если сумеет. С закрытыми глазами Авери увидел большой телефон. Он стоял рядом с батутом, перед канавкой, в которую Люк протиснулся, чтобы пролезть под оградой. Старомодный телефон высотой не меньше пятнадцати футов, черный, как смерть. Авери, его друзья и дети из Палаты А стояли вокруг огромного телефона. Штази-огни, яркие, как никогда, то вились над диском телефона, то скользили над его исполинской бакелитовой трубкой. Калиша, ВПЕРЕД! На площадку! Она без возражений выпустила руку Авери, но прежде чем разрыв круга ослабил силу и уничтожил видение, за его ладонь ухватился Джордж. Гул теперь был повсюду, наверняка его слышали и дети в дальних странах, которые точно так же стояли в кругу. Слышали дети, как слышали жертвы, для убийства которых их доставили в Институт. И, подобно жертвам, дети подчинялись. С одной разницей: подчинялись они сознательно и охотно. Восстание охватило весь мир. Джордж, ВПЕРЕД! На площадку! Джордж разжал руку, и Никки занял его место. Никки, вступившийся за Авери, когда Гарри его толкнул. Никки, называвший его Авестером – особым именем, только для друзей. Авери крепко стиснул его ладонь и почувствовал ответное пожатие. Никки, вечно ходивший в синяках. Никки, который не прогибался и не брал их паршивые жетоны. Никки, ВПЕРЕД! На площадку! Никки подчинился. Теперь руку Авери сжимала Хелен. Хелен с поблекшими панковскими волосами. Хелен, которая учила его кувыркаться на батуте и страховала, чтобы он «не свалился и не раскроил свою дурацкую башку». Хелен, ВПЕРЕД! На площадку! Хелен, последняя из его друзей, отпустила руку, но ее сменила Кэти. Еще чуть-чуть, и было бы поздно. Снаружи слабо донеслись звуки стрельбы. Только бы не опоздать! Это была его последняя сознательная мысль как личности, как Авери. Затем он присоединился к огням и гулу. Пришло время международного звонка.