— И сколько у тебя? Бейкер позвенел монетами и улыбнулся: — Доллар двадцать два цента. Гаррати заулыбался: — Да, состояние. И что ты будешь с ним делать? Бейкер уже не улыбался. Его сонные глаза глядели в холодную мглу. — Мне нужен большой, — сказал он. Его южный акцент заметно усилился, он теперь сильнее растягивал слова. — Со свинцовой обшивкой снаружи. Внутри надо обить розовым шелком, а под голову — белую атласную подушку. — Его совершенно пустые глаза мигнули. — Чтоб не сгнил до Страшного суда, когда мы все пред Ним предстанем. Одетые плотью нетленной. Ужас теплой тонкой струйкой начал проникать в Гаррати. — Бейкер! Бейкер, ты сходишь с ума? — А что делать? Мы все сошли с ума, когда решили попытаться. Это зло нельзя одолеть. В этом мире. Свинцовая обшивка, вот и билет… — Приди в себя, иначе к утру будешь мертв. Бейкер кивнул. Костлявое, туго обтянутое кожей лицо. — Вот и билет. Я хотел умереть. А ты? Разве не из-за этого? — Замолчи! — крикнул Гаррати. Его снова била дрожь. Начался крутой подъем, и разговор оборвался. Гаррати шел наклонясь вперед. Он дрожал от холода, его бросало в жар; болела спина, болела грудь. Он не сомневался, что очень скоро мускулы просто откажутся поддерживать его тело. Он думал об обшитом свинцом гробе, в котором Бейкер будет лежать во тьме тысячелетий, и спрашивал себя, не последний ли это предмет, о котором ему пришлось подумать в жизни. Остается надеяться, что нет, надо только направить мысли на другой путь. Солдаты время от времени выкрикивали предупреждения. Теперь они вновь дежурили в полном составе — тот, которого убил Паркер, был незаметно заменен. Справа и слева слышались монотонные приветствия зрителей. Гаррати думал о том, каково будет лежать в глубочайшей тишине, в вековечной пыли с закрытыми глазами, видеть бесконечные, бездумные сны, лежать века и века в воскресном костюме. Ничто не будет тебя беспокоить — деньги, успех, страх, радость, боль, горе, секс, любовь. Абсолютная пустота. Ни отца, ни матери, ни возлюбленной, ни любовницы. Мертвые — сироты. Конец мукам ходьбы, конец долгому кошмару, конец этой долгой дороге. Тело обретет мир и покой. Совершенная тьма смерти. Как там будет? Как? Внезапно его искореженные, больные мускулы, заливающий лицо пот, даже боль — все это показалось ему дорогим и настоящим. Он удвоил усилия, добрался до вершины холма и продолжал исступленно дышать на протяжении всего спуска. В 11:40 умер Марти Уаймен. Гаррати уже забыл Уаймена, так как он не разговаривал и не подавал о себе вестей в течение двадцати четырех часов. И в смерти его не было ничего выдающегося. Он просто лег на дорогу, и его застрелили. И кто-то прошептал — Уаймен. И еще кто-то прошептал — восемьдесят три, верно? И все. В полночь они находились всего в восьми милях от границы Нью-Хэмпшира. Прошли мимо летнего кинотеатра, который длинным неясным пятном белел в темноте. На экране был натянут плакат: АДМИНИСТРАЦИЯ КИНОТЕАТРА ПРИВЕТСТВУЕТ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ! В 12:20 вновь полил дождь, Абрахам начал кашлять. Такой же влажный, резкий кашель мучил Скрамма незадолго до его смерти. К часу ночи дождь превратился в ливень; у Гаррати заболели глаза и начался озноб. Ветер дул Идущим в спину. В четверть второго Бобби Следж попытался нырнуть в толпу под покровом темноты. Солдаты быстро и аккуратно расстреляли его. Гаррати подумал, что убил Следжа, возможно, тот самый блондин, который едва не выдал билет ему самому. Он знал, что блондин на дежурстве; он ясно различал его лицо в свете фар стоящих у обочины машин. И от души жалел, что не этого блондина подстрелил Паркер. Без двадцати два Бейкер рухнул и ударился головой об асфальт. Гаррати рванулся к нему, даже не раздумывая. Все еще сильная рука удержала его за плечо. Это был Макврайс. Разумеется, это должен был быть Макврайс. — Нет, — сказал он. — Мушкетеров больше нет. Теперь все всерьез. Они прошли мимо не оглядываясь. Бейкер получил три предупреждения, затем наступило бесконечное молчание. Гаррати ждал выстрелов, но их не было. Он посмотрел на часы. Прошло больше четырех минут. Вскоре Бейкер появился рядом с ним и Макврайсом. Он не смотрел по сторонам. На лбу его появилась отвратительная кровавая рана, зато взгляд стал более осмысленным. Пустое, сонное выражение исчезло. Незадолго до двух они вошли в Нью-Хэмпшир. Такого столпотворения им еще не приходилось видеть. Прогремел орудийный залп. Фейерверк осветил ночное небо. Все пространство, на сколько хватало глаз, заполонили толпы. Духовые оркестры, соревнуясь друг с другом в громкости звучания, играли марши. На Идущих обрушился гром приветствий. В ночном небе возникло огромное световое изображение Главного, и Гаррати бессознательно подумал о Боге. Лицо Главного сменилось лицом временного губернатора Нью-Хэмпшира, который прославился тем, что в 1953 году едва ли не в одиночку взял штурмом в Сантьяго немецкую ядерную базу. В результате лучевой болезни он потерял ногу. Гаррати опять дремал. Мысли его делались бессвязными. Фрики Д’Аллессио скорчился под качалкой тетушки Бейкера. Он был похож на пухлого Чеширского кота и улыбался, обнажая зубы. Между слегка раскосых зеленых глаз среди шерсти можно было разглядеть зажившую рану, нанесенную бейсбольным мячом. Они вместе смотрели, как солдаты ведут отца Гаррати к черному автофургону без номеров. Один из солдат, шедший рядом с Гаррати-старшим, оказался тем самым блондином. Отец Гаррати был в одних трусах. Второй солдат оглянулся через плечо, и Гаррати показалось, что это Главный. Потом он увидел, что это Стеббинс. Гаррати посмотрел на кресло-качалку и увидел, что Чеширский кот с головой Фрики пропал и только улыбка арбузной долькой парила в воздухе… Ружья опять стреляют, Боже, на этот раз они стреляют в него, это конец, вот и все… Он проснулся и пустился бегом; боль из ступней тут же поднялась до промежности, и Гаррати не сразу понял, что стреляли не в него, стреляли в кого-то другого, кто-то другой упал ничком на мокрый асфальт. — Святая Мария, — прошептал Макврайс. — Отводящая беды, — подхватил идущий за их спинами Стеббинс. Он приблизился к убитому и теперь улыбался, как Чеширский кот из сна Гаррати. — Дай силы дожить мне до полной победы. — Идем, — сказал Макврайс. — Умная ты задница. — Моя задница, — торжественно объявил Стеббинс, — нисколько не умнее твоей. Макврайс и Гаррати рассмеялись; смех получился несколько нервным. — Ну разве что самую малость, — добавил Стеббинс. — Шагай-шагай, молчком-молчком, — нараспев произнес Макврайс. Он провел дрожащей ладонью по лицу и двинулся вперед, глядя прямо перед собой. Плечи его очертаниями напоминали поломанный лук. До трех часов свалился еще один — неподалеку от Портсмута он упал на колени, был застрелен и остался лежать под дождем. Абрахам, постоянно кашляя, шел в безнадежной лихорадке; его как будто окутывало сияние смерти, и Гаррати пришла мысль о метеоритах. Абрахам наверняка сгорит заживо — настолько далеко зашла его простуда. Бейкер упрямо и мрачно шагал вперед, решив избавиться от предупреждений прежде, чем Прогулка избавится от него. Гаррати видел его сквозь сплошную пелену дождя. Он шел прихрамывая и держась руками за бока. Макврайс начинал сдавать. Гаррати не заметил, когда это началось. Это могло начаться в любое мгновение, когда Гаррати не видел его лица. Только что он был еще силен (Гаррати не забыл, как Макврайс схватил его за плечо, когда упал Бейкер), и вот он уже идет как старик. Страшновато. Стеббинс оставался Стеббинсом. Он все двигался и двигался вперед, как и ботинки Абрахама. Похоже, он чуть-чуть припадал на одну ногу, но, возможно, его хромота была плодом воображения Гаррати. Пятеро из прочих десяти уже вошли в глубинный мир, открытый Олсоном, куда уже не проникали боль и сознание того, что ждет впереди. Как огромные призраки, они двигались во тьме, и Гаррати не хотелось смотреть на них. Это шли мертвецы. Незадолго до рассвета выбыли сразу трое. Толпа издала новый взрыв восторга, видя, как три тела тяжело рухнули на дорогу, словно подрубленные деревья. Гаррати подумалось, что начинается цепная реакция, которая сейчас захватит их всех и прикончит. Но продолжения не последовало. Реакция закончилась тем, что Абрахам рухнул на колени и пополз; его невидящие глаза были обращены к фургону и стоящим позади людям. Глаза овцы, напоровшейся на колючую проволоку. Вскоре он упал вниз лицом. Его тяжелые оксфордские ботинки заколотили по мокрому асфальту и затихли. Начиналась влажная симфония рассвета. Начинался пятый, последний день Прогулки, сырой и хмурый. Над почти пустой дорогой выл, как заблудившаяся в незнакомом и страшном месте собака, ветер. Часть третья Кролик Глава 17 Мама! Мама! Мама! Мама! Преподобный Джим Джонс в минуту отречения В пятый и последний раз раздали концентраты. Теперь раздавал их всего один солдат. На дороге оставалось девять участников Прогулки. Некоторые из них тупо смотрели на свои пояса, словно никогда раньше не видели подобных штук, и в конце концов выпустили их из рук, как будто держали скользких змей. Гаррати казалось, что он возился несколько часов, прежде чем ему удалось завершить сложный ритуал застегивания пояса на талии. При мысли о еде его сжавшийся, высохший желудок запротестовал и он почувствовал тошноту. Теперь рядом с ним вышагивал Стеббинс. В голове Гаррати пронеслась уродливая мысль: мой ангел-хранитель. Стеббинс, заметив, что Гаррати смотрит на него, широко улыбнулся, отправил в рот два крекера, намазанных арахисовым маслом, и начал шумно жевать. Гаррати затошнило. — Что такое? — спросил Стеббинс, жуя. — Не можешь? — Тебе что за дело? Стеббинс проглотил пищу, как показалось Гаррати, с видимым усилием. — Никакого. Если ты упадешь в голодный обморок, тем лучше для меня. — Я думаю, мы войдем в Массачусетс, — с тоской сказал Макврайс. Стеббинс кивнул: — Первая Прогулка за семнадцать лет. Публика с ума сойдет. — Откуда ты столько знаешь о Долгой Прогулке? — резко спросил его Гаррати. Стеббинс пожал плечами: — Все ведь записано. Им нечего стыдиться. Как и сейчас, правильно? — Стеббинс, что ты будешь делать, если победишь? — спросил Макврайс. Стеббинс засмеялся. В его тонком, покрытом пухом, мокром усталом лице было что-то львиное. — А ты как думаешь? Что я куплю желтый «кадиллак» с красным верхом и дом и в каждой комнате поставлю цветной телевизор и стереоколонки? — Я бы предположил, — сказал Макврайс, — что ты пожертвуешь две-три сотни тысяч в пользу Общества жестокого обращения с животными. — Абрахам был похож на овцу, — неожиданно сказал Гаррати. — На овцу, запутавшуюся в колючей проволоке. Так мне показалось. Они прошли под дорожным указателем, возвещавшим, что до границы Массачусетса осталось только пятнадцать миль; лишь небольшой участок Федерального шоссе 1 проходил по территории Нью-Хэмпшира. Шоссе пересекало узкую полосу земли, отделяющую Мэн от Массачусетса. — Гаррати, — дружелюбно сказал Стеббинс, — пошел бы ты потрахался со своей матушкой. — Извини, ты не на ту кнопку жмешь. — Гаррати решительно извлек из пояса плитку шоколада и отправил ее в рот целиком. Желудок скорчился, но он все-таки проглотил шоколад. После непродолжительной, но интенсивной борьбы с желудком Гаррати понял, что сумеет удержать шоколад внутри. — Мне представляется, я смогу пройти целый день, если захочу, — заметил он, — и еще два дня, если понадобится. Отстань, Стеббинс. Кончай свою психологическую войну. Она тебе не поможет. Поешь лучше крекеров с арахисовым маслом. Губы Стеббинса плотно сжались — всего на миг, но Гаррати заметил. Он раскусил Стеббинса. Настроение его резко поднялось. Он наконец набрел на золотую жилу.