Уайрман отпустил мою руку, потянулся к пакету с едой, в который я ранее сунул оба «мастерских» альбома. Протянул один мне. Рука Джека чуть согнулась, и Новин вроде бы наклонила голову, чтобы понаблюдать, как я открываю альбом, расстёгиваю молнию поясной сумки, в которой лежали карандаши, достаю один. — Нет, нет. Возьми её. Я вновь порылся в сумке, достал светло-зелёный карандаш Либбит. Единственный достаточно длинный, чтобы как следует ухватиться за него. Должно быть, этот цвет не относился к её любимым. А может, на Дьюме зелёные оттенки были более насыщенными. — Хорошо, что теперь? — Нарисуй меня на кухне. Прислони меня к хлебнице, так сойдёт. — На столике, верно? — Думаешь, я говорю про пол? — Боже, — вырвалось у Уайрмана. Голос от фразы к фразе менялся; теперь в нём ничего не осталось от голоса Джека. И чьим он стал, учитывая тот факт, что в лучшие годы кукла произносила только слова, которые рождались в воображении маленькой девочки? Я подумал, что тогда это был голос няни Мельды, то есть теперь мы его же и слышали, пусть и с какими-то вариациями. Как только я начал рисовать, зуд спустился вниз по моей ампутированной руке, очертил её, превратил в реально существующую. Я нарисовал куклу сидящей у старинной хлебницы, с ногами, свешивающимися через край столика. Без паузы или колебания (что-то глубоко внутри, там, где рождались образы, говорило: колебаться — верный способ разрушить заклинание, когда оно только формируется, когда оно всё ещё хрупкое) продолжил и нарисовал у столика маленькую девочку. Она стояла, подняв голову. Маленькая четырёхлетняя девочка в детском переднике. Я не мог бы сказать вам, что такое детский передник, пока не нарисовал его поверх платья маленькой Либбит, когда она стояла на кухне рядом со своей куклой, стояла… Тс-с-с-с… …приложив палец к губам. После этого, прибавив скорости — карандаш просто летал, — я нарисовал няню Мельду, первый раз увидев её вне фотографии, на которой она держала в руках красную корзинку для пикника. Няня Мельда наклонялась над девочкой, с лицом строгим и злым. Нет, не злым… vi Испуганным. Вот какой выглядит няня Мельда, испуганной чуть ли не до смерти. Она знает, что-то происходит, Либбит знает, что-то происходит, и близняшки тоже знают: Тесси и Ло-Ло испуганы, как и она. Даже этот дурак Шэннингтон знает, что-то происходит. Вот почему он старается бывать здесь как можно реже, предпочитая работу на материковой ферме приездам на Дьюму. А Хозяин? Когда Хозяин здесь, он слишком зол из-за Ади, которая сбежала в Атланту, чтобы видеть происходящее у него перед глазами. Поначалу няня Мельда думала, что происходящее у неё перед глазами — плод её воображения, разыгравшегося от детских игр; конечно же, не могла она видеть цапель или пеликанов, летящих лапками вверх; или улыбающихся лошадей, когда Шэннингтон приехал на двуконной пролётке из Нокомиса, чтобы покатать девочек. И она предполагала, что знает, почему маленькие боялись Чарли. На Дьюме теперь появились какие-то загадки, но вот это к ним не относилось. Тут вина лежала на ней. Хотя она хотела, как лучше… vii — Чарли! — воскликнул я. — Его зовут Чарли! Новин каркающим смехом подтвердила мою догадку. Я достал из пакета с едой второй альбом (просто рванул на себя) и так резко отбросил обложку, что оторвал половину. Порылся в поясной сумке, нашёл огрызок чёрного карандаша Либбит. Для этого рисунка мне требовался чёрный цвет, и длины огрызка хватило, чтобы я смог зажать его большим и указательным пальцами. — Эдгар, — позвал Уайрман. — На мгновение мне показалось, что я увидел… создалось ощущение, что… — Заткнись! — крикнула Новин. — Не оращай внимания на магическую руку! Ты хочешь увидеть совсем другое, готова спорить! Я рисовал быстро, и жокей появлялся из белого, как фигура — из густого тумана. Линии ложились небрежные, торопливые, но главное я передал: проницательные глаза, широкие губы, растянутые в улыбке, которая могла быть и весёлой, и злорадной. Я не успевал закрасить рубашку и бриджи, но достал красный карандаш (уже мой), провёл полоску-пояс по животу, добавил эту ужасную кепку, затушевал её. И как только появилась кепка, я сразу понял, что в действительности означала улыбка жокея: ночной кошмар. — Покажи мне! — потребовала Новин. — Я хочу знать, равильно ли ты всё ухатил! Я показал рисунок кукле, которая теперь, выпрямившись, сидела на колене Джека, тогда как сам Джек, привалившись к стене у лестницы, смотрел в гостиную. — Да. Тот самый пидор, что пугал девочек Мельды. Точно он. — Что?.. — начал Уайрман, покачал головой. — Я в ауте. — Мельда видела и лягушку, — продолжала Новин. — Которую дети называли большим мальчиком. Ту — с жубами. Именно тогда Мельда наконец-то припёрла Либбит к стене. Потребовала объяснений. — Сначала Мельда думала, что этими историями о Чарли дети просто пугают друг друга, верно? Вновь раздался каркающий смех Новин, но вот в её глазах-пуговицах, похоже, застыл ужас. Конечно, в таких глазах можно увидеть всё что угодно, не так ли? — Совершенно верно, милок. Но когда она увидела Большого мальчика, который в конце лужайки пересёк подъездную дорожку и скрылся за деревьями… Рука Джека шевельнулась. Голова Новин медленно закачалась из стороны в сторону, показывая, что няня Мельда сильно испугалась. Я подсунул альбом с Чарли-жокеем под первый альбом и вернулся к нарисованной кухне: няня Мельда смотрела сверху вниз на Либбит, маленькая девочка прижимала палец к губам («Тс-с-с-с!»), а кукла молчаливо взирала на происходящее, сидя на столике у хлебницы. — Ты это видишь? — спросил я Уайрмана. — Понимаешь? — В каком-то смысле… — Веселье закончилось, как только её достали из воды, — пояснила Новин. — И вот к чему это привело. — Может, сначала Мельда думала, что это Шэннингтон шутки ради переставлял паркового жокея… он знал, что три маленькие девочки жокея боятся. — А почему, скажи на милость, они боялись? — спросил Уайрман. Новин не ответила, но я провёл магической рукой над нарисованной Новин (Новин, прислонённой к хлебнице), и тут заговорила та, что сидела на колене Джека. И я уже знал, что она скажет: — Няня не хотела ничего плохого. Она знала, что они боятся Чарли — боялись ещё до того, как началось плохое, — вот она и рассказала им сказку на ночь, пытаясь всё как-то исправить. Но только сильнее напугала, как иной раз случается с маленькими детьми. Потом пришла плохая женщина — плохая белая женщина из моря — и эта сука сделала всё ещё хуже. Она заставила Либбит нарисовать Чарли живым, в шутку. У неё были и другие шутки. Я перевернул страницу, на которой Либбит говорила: «Тс-с-с-с!» — достал из поясной сумки тёмно-коричневый карандаш (теперь уже не имело значения, чьим карандашом я пользовался) и вновь нарисовал кухню. Новин, лежащая на столе, на боку, с рукой, поднятой к голове, будто в мольбе. Либбит, теперь в сарафане, с выражением ужаса на лице, которое я «схватил» полудюжиной быстрых штрихов. И няня Мельда, пятящаяся от открытой хлебницы и кричащая, потому что внутри… — Это крыса? — спросил Уайрман. — Большой старый слепой суслик, — ответила Новин. — В действительности то же самое, что и Чарли. Она заставила нарисовать его в хлевнице, и он оказался в хлевнице. Шутка. Либби огорчилась, а эта плохая вода-женщина? Ничуть. Она никогда не огорчалась. — И Элизабет… Либбит… не могла не рисовать, — сказал я. — Так? — Ты же это знаешь, — ответила Новин. — Не правда ли? Я знал. Потому что дар ненасытен. viii Много лет тому назад случилось так, что маленькая девочка упала и повредила голову, но при этом обрела новые возможности. И возможности эти позволили чему-то (чему-то женскому) дотянуться до девочки и установить с ней контакт. Удивительные рисунки, которые за этим последовали, играли роль приманки, служили морковкой, болтающейся на конце палки. И улыбающиеся лошади, и лягушки всех цветов радуги. Но как только Персе вытащили из воды (так сказала Новин?), веселье закончилось. Талант Либбит Истлейк превратил её руку в нож. Только теперь это была не её рука. Отец Либбит не знал. Ади сбежала. Мария и Ханна находились в школе Брейдена. Близняшки ничего понять не могли. Но няня Мельда начала подозревать и… Я открыл страницу и посмотрел на маленькую девочку, прижимающую палец к губам. Она слушает, поэтому — тс-с-с-с. Если ты говоришь, она слышит, поэтому — тс-с-с-с. Плохое может случиться, и ещё худшее ждёт впереди. Ужасные страшилища в Заливе, которые ждут, чтобы утопить тебя и отвезти на корабль, где ты будешь жить, только это не жизнь. А если я попытаюсь сказать? Тогда плохое может случиться со всеми нами, со всеми нами сразу. Уайрман застыл рядом со мной. Двигались только его глаза. Иногда он смотрел на Новин, иногда на бледную руку, которая то появлялась, то исчезала из виду с правой стороны моего тела. — Но было безопасное место, не так ли? — спросил я. — Место, где она могла говорить. Где? — Ты знаешь, — ответила Новин. — Нет, я… — Да, да, ты знаешь. Ты только на какое-то время забыл. Нарисуй его, и ты увидишь. Она всё говорила правильно. Рисованием я воссоздал себя. В этом смысле Либбит (где наша сестра) была моей кровной родственницей. Через рисование мы оба вспомнили, как не забывать. Я открыл чистую страницу. — Мне взять один из её карандашей? — спросил я. — Нет, не обязательно. Сойдёт любой. Я порылся в поясной сумке, нашёл синий, принялся за работу. Без малейшего колебания нарисовал бассейн Истлейка: точно так же, как отключал мысли и позволял мышечной памяти набирать телефонный номер. Нарисовал таким, каким он был раньше — сверкающим, новым, наполненным чистой водой. Бассейн, где по какой-то причине хватка Персе слабела и слух ухудшался. Я нарисовал няню Мельду, стоящую по голени в воде, и Либбит, в воде по пояс, с фартучком, плавающим на поверхности. А потом из-под моего карандаша начали появляться слова.