Ло-Ло говорит: «Мы должны». Тесси говорит: «Но я не умею плавать». «Ты можешь плавать по-собачьи!» Большой мальчик прыгает. Они слышат, как брюхо шлёпает при приземлении. Словно чем-то мокрым ударили по воде. Синева уходит с неба, оно расцвечивается красным. Потом — медленно — вновь становится синим. Такой вот выдался день. И разве они не знали, что такой день грядёт? Разве они не видели этого в затравленных глазах Либбит? Няня Мельда знает; даже папочка знает, но он проводит здесь не всё время. Сегодня он в Тампе, и, глядя на зеленовато-белый ужас, который почти их настиг, они знают, что Тампа с тем же успехом может быть на обратной стороне луны. Они могут надеяться только на себя. Тесси сжимает плечо Ло-Ло холодными пальцами: «А как же течение?» Но Ло-Ло качает головой: «Течение — это хорошо. Течение поможет нам добраться до корабля». На разговоры времени больше нет. Лягушкообразная тварь вновь изготавливается к прыжку. И девочки понимают: пусть тварь не может быть настоящей, каким-то образом она — настоящая. Она может их убить. Лучше попытать счастья в воде. Они поворачиваются, по-прежнему держась за руки, и бросаются в воду. Они смотрят на белый корабль, покачивающийся на якоре так близко от них. Конечно же, их поднимут на борт, а потом кто-нибудь воспользуется радио, чтобы связаться с «Гнездом». «Мы выловили парочку русалок, — скажут они. — Может, вы знаете, кто их потерял?» Течение разделяет их руки. Оно не знает жалости, и Ло-Ло тонет первой, потому что яростнее с ним сражается. Тесси слышит, как сестра выкрикивает два слова. Сначала призыв о помощи, потом, смирившись с неизбежным, её имя. Тем временем течение тащит Тесси к кораблю и одновременно поддерживает её на плаву. Несколько чудесных мгновений создаётся ощущение, что она плывёт на маленьком плоту, а собачье бултыхание придаёт ей скорости. А потом, перед тем как более холодная вода поднимается из глубины и охватывает её лодыжки, она видит, что корабль превращается в… Вот картина, которую я рисовал не один раз, а снова, снова и снова: Белизна корпуса не исчезает; она всасывается внутрь, как кровь, отливающая от щёк перепуганного человека. Корабль теперь совсем другой: канаты обтрёпаны, краски выцвели, стёкла в окнах кормовой каюты разбиты. На палубе мусор перекатывается с кормы на нос и обратно. И так было всегда. Просто Тесси ничего этого не видела. Теперь видит. Теперь верит. Кто-то появляется на палубе. Подползает к поручню, смотрит сверху на девочку. Сутулящаяся фигура в красном одеянии с капюшоном. Волосы (возможно, и не волосы) влажными патлами обрамляют сливающееся с капюшоном лицо. Жёлтые руки хватаются за растрескавшееся гниющее дерево. Фигура медленно поднимается. И машет рукой девочке, которая скоро ИСЧЕЗНЕТ. Потом фигура говорит: «Иди ко мне, дитя». И утопающая Тесси Истлейк думает: «Это ЖЕНЩИНА». Она уходит под воду. Чувствует ли она, как ещё тёплые руки, руки только что умершей сестры, хватают её за ноги и тащат вниз? Да, разумеется. Разумеется, она чувствует. Верить — также и чувствовать. Вам это скажет любой художник. Глава 13 ВЫСТАВКА i Если ваша жизнь будет достаточно долгой, и ваша думающая машинка в голове не зависнет, наступит время, когда вы будете жить исключительно ради воспоминания о последнем счастливом событии. Это не пессимизм, это логика. Я надеюсь, что под моим списком счастливых событий черта ещё не подведена (если бы я придерживался иного мнения, жить не имело бы смысла), но промежуток между последним имевшим место быть и следующим затягивается. Последнее я помню отлично. Произошло оно более четырёх лет назад, вечером пятнадцатого апреля, в галерее «Скотто». Между семью сорока пятью и восемью часами, когда в тенях на Пальм-авеню только начали появляться первые мазки синего. Время я знаю точно, потому что постоянно поглядывал на часы. В галерее уже собрался народ (залы были набиты битком и даже чуть больше), но моя семья ещё не прибыла. Ранее я повидался с Пэм и Илзе, и Уайрман заверил меня, что самолёт Мелинды приземлился в назначенное время, но до галереи они ещё не добрались. И не позвонили. В нише по левую руку от меня, где бар и восемь картин «Закат с…» собрали толпу, музыкальное трио из местной консерватории бренькало похоронную версию джазовой композиции «Му Funny Valentine». Мэри Айр (с бокалом шампанского в руке, но ещё трезвая) разглагольствовала о чём-то художественном перед группой внимательных слушателей. Справа от меня находился зал побольше, где устроили шведский стол. На одной стене висели картины «Розы, растущие из ракушек» и «Я вижу луну», на другой — три вида Дьюма-роуд. Я заметил, что некоторые люди фотографируют их камерами, встроенными в мобильники, хотя при входе на треножнике стояла табличка, на которой чётко и ясно большими буквами указывалось, что фотосъёмка запрещена. Я обратил на это внимание проходившего мимо Джимми Йошиды, он кивнул, но не рассердился, не выказал ни малейшего раздражения, скорее, выглядел ошеломлённым. — Здесь так много людей, которых я никак не связываю с миром искусства и даже просто не знаю. На моей памяти впервые выставка собирает столько народу. — Это плохо? — Господи, нет! Но после стольких лет, ушедших на то, чтобы удержаться на плаву, такой успех очень уж непривычен. Центральный зал галереи «Скотто» был достаточно большим, что в этот вечер пришлось очень кстати. Хотя еда, выпивка и музыка находились в залах поменьше, именно здесь, в центральном зале, собрались гости. Картины цикла «Девочка и корабль», подвешенные на почти невидимых шнурах, занимали середину зала. «Смотрящего на запад Уайрмана» определили на дальнюю стену. На всей выставке только эту картину да «Девочку и корабль № 8» я пометил наклейками «НДП». «Уайрмана» — потому что картина принадлежала ему, «№ 8» — потому что просто не мог заставить себя её продать. — Что, вздремнуть так и не удалось? — раздался слева от меня голос Анжела Слоботника, как и всегда, игнорировавшего тычки локтем в бок от собственной жены. — Нет, я бодрый как никогда, просто… Мужчина в костюме стоимостью не меньше двух тысяч баксов протянул мне руку. — Генри Вестик, Первый сарасотский банк. Частные вклады. Ваши картины — удивительные, мистер Фримантл. Я поражён. Потрясён. — Благодарю, — ответил я и подумал, что он забыл сказать: «ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА ДОСТИГНУТОМ». — Вы очень добры. Между его пальцев появилась визитная карточка. Как в трюке уличного фокусника. С тем лишь отличием, что уличные фокусники не носят костюмы «от Армани». — Если я смогу что-нибудь сделать для вас… На обороте я написал мои телефоны — домашний, сотовый, рабочий. — Вы очень добры, — повторил я. Другие слова в голову не лезли. Да и что, по мнению мистера Вестика, я мог ещё сделать? Позвонить ему домой и опять поблагодарить? Попросить ссуду и предложить в залог картину? — Вы позволите подойти с женой и представить её вам? — спросил он, и выражение его глаз показалось мне знакомым. Он смотрел на меня хоть и не совсем так, как Уайрман, осознавший, что я перекрыл кислород Кэнди Брауну, но близко к тому. Словно немного меня боялся. — Разумеется, — кивнул я, и Вестик отошёл. — Ты строил отделения банков для таких парней, как этот, а потом тебе приходилось ругаться с ними потому, что они не хотели оплачивать непредвиденные расходы, — заметил Анджел. Он был в синем костюме, который провисел в шкафу не один год и теперь буквально лопался на нём, как на Невероятном Халке.[154] — Тогда он принял бы тебя за какого-нибудь зануду, который пытается испортить ему день. А теперь смотрит так, словно ты срёшь золотыми пряжками для ремня. — Анжел, прекрати! — воскликнула Элен Слоботник, одновременно тыча супруга локтем и пытаясь добраться до его бокала с шампанским. Анжел отвёл бокал за пределы её досягаемости. — Скажи ей, что это правда, босс. — Скорее да, чем нет, — согласился с ним я. И так на меня смотрел не только банкир. Ещё и женщины… да, да. Когда наши взгляды встречались, я улавливал некую томность, раздумья на предмет, смогу ли я обнимать их только одной рукой. Бред, конечно, но… Кто-то схватил меня сзади, чуть не швырнул на пол. Я бы расплескал всё шампанское из бокала, если бы Анжел ловко не выхватил его из моей руки. Обернувшись, я увидел улыбаюшуюся Кэти Грин. Наряд физкультурницы-гестаповки она, вероятно, оставила в Миннесоте и на выставку пришла в коротком, поблёскивающем зелёном платье, которое плотно облегало её ладную фигуру, и на таких высоких каблуках, что макушкой доставала мне до лба. Позади неё возвышался Кеймен. Его огромные глаза доброжелательно оглядывали зал сквозь очки в роговой оправе. — Господи, Кэти! — воскликнул я. — А если б я шлёпнулся на пол, что б тогда? — Тогда бы я заставила тебя сделать пятьдесят поднятий торса из положения лёжа. — Она улыбнулась ещё шире. Её глаза наполнились слезами. — Как и обещала по телефону. Какой загар, симпатичный ты наш! — Она заплакала и обняла меня. Я обнял её в ответ, потом пожал руку Кеймену. Моя кисть полностью исчезла в его ладони. — Ваш самолёт идеально подходит для людей моих габаритов, — пророкотал доктор. Люди начали поворачиваться на его голос. Басу него был, как у Джеймса Эрла Джонса.[155] Озвученное таким голосом рекламное объявление в супермаркете воспринимается как Глас Божий. — Я получил огромное удовольствие, Эдгар. — Это не мой самолёт, но я рад. Хотите… — Мистер Фримантл? Ко мне обратилась очаровательная рыжеволосая девушка, груди которой — щедро обсыпанные веснушками — грозили вывалиться из декольте крошечного розового платья. Она смотрела на меня большущими зелёными глазами. На вид ей было не больше лет, чем моей дочери Мелинде. Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, девушка протянула руку, мягко сжала мои пальцы. — Я просто хотела прикоснуться к руке, которая нарисовала все эти картины, — продолжила она. — Эти прекрасные, пугающие картины. Господи, вы потрясающий художник! — Она подняла мою руку, поцеловала её. Потом приложила к одной груди. Сквозь тонкий шифон я почувствовал твёрдую вишенку соска. И рыженькая растворилась в толпе. — И часто такое случается? — спросил Кеймен, а Кэти одновременно с ним поинтересовалась: — Так вот, значит, какие плоды развода ты пожинаешь, Эдгар? — Они переглянулись и мгновением позже расхохотались. Я понял, над чем они смеются (Эдгар на месте Элвиса), но мне всё это казалось странным. Залы галереи вдруг начали напоминать подводный грот, и я понял, что могу нарисовать их такими: пещеру с картинами на стенах, картинами, на которые смотрит косяк рыболюдей, тогда как «Трио Нептуна» пускает пузыри в ритме какой-нибудь весёлой песенки. Странно, так странно. Мне недоставало Уайрмана и Джека (они пока не появились), но ещё больше — моих ближайших родственников. Особенно Илли. Если б они находились рядом, я, возможно, ощутил бы, что всё происходит наяву. Я глянул на дверь. — Если вы высматриваете Пэм и девочек, думаю, они вот-вот будут, — сказал Кеймен. — У Мелинды что-то случилось с платьем, и она пошла переодеться. «У Мелинды, — подумал я. — Конечно, задержаться они могли только из-за Мел…» И вот тут я увидел их, прокладывающих путь сквозь толпу арт-зевак. На общем загорелом фоне северная белизна лиц сразу выдавала в них чужаков. Том Райли и Уильям Боузман-третий (незабвенный Боузи), оба в тёмных костюмах, шагали следом. Они остановились, чтобы взглянуть на три моих ранних рисунка, которые Дарио поместил у двери, объединив в триптих. Первой меня заметила Илзе. — Папуля! — воскликнула она и прорезала толпу, как буксир, таща за собой баржи — мать и сестру. За Лин следовал высокий молодой человек. Пэм на ходу помахала мне рукой. Я оставил Кеймена, Кэти и Слоботников (Анжел по-прежнему держал мой бокал). Кто-то обратился ко мне: «Мистер Фримантл, вас не затруднит ответить на…» — но я даже не посмотрел в его сторону. В этот момент я видел только сияющее лицо Илзе и её счастливые глаза. Мы встретились перед плакатом: «ГАЛЕРЕЯ „СКОТТО“ ПРЕДСТАВЛЯЕТ „ВЗГЛЯД С ДЬЮМЫ“ — КАРТИНЫ И РИСУНКИ ЭДГАРА ФРИМАНТЛА». Я обратил внимание, что на Илзе новое бирюзовое платье, которого не видел раньше, а забранные наверх волосы открывают лебединую шею, отчего моя младшая дочь казалась на удивление взрослой. Я ощущал невероятную, сокрушающую любовь к ней и благодарность за то, что точно такую же любовь она испытывает ко мне — это было в её глазах. Потом я обнял дочь. Через мгновение Мелинда оказалась рядом, её молодой человек возвышался позади неё (и над ней — словно длинный, высокий вертолёт). Одной рукой я не мог обнять обеих дочерей, но у Мелинды руки были свободны: она обняла меня и поцеловала в щёку: — Bonsoir, папа! Поздравляю! А передо мной уже возникла Пэм, женщина, которую не так уж и давно я назвал бросающей меня сумкой. Она пришла на выставку в тёмно-синем брючном костюме, светло-синей шёлковой блузке, с ниткой жемчуга на шее. В скромных серёжках. В скромных, но из хорошей кожи туфлях на низком каблуке. Миннесота во всей красе. Пэм, несомненно, пугали все эти люди и необычная обстановка, но с её лица всё равно не сходила оптимистичная улыбка. За время нашей совместной жизни Пэм проявляла себя по-разному, но никогда не впадала в отчаяние. — Эдгар? — нерешительно спросила она. — Мы по-прежнему друзья? — Будь уверена. — Я легонько поцеловал её, но обнял крепко — насколько это возможно для однорукого мужчины. Илзе держалась с одной стороны, Мелинда — с другой, прижимаясь ко мне так сильно, что болели рёбра, но я не обращал на это внимания. Откуда-то издалека донеслись аплодисменты. — Ты хорошо выглядишь, — прошептала мне на ухо Пэм. — Нет, выглядишь ты прекрасно. Я могла бы не узнать тебя на улице. Я отступил на шаг, окинул её взглядом с головы до ног. — Да и ты дивно хороша. Она рассмеялась, покраснела — незнакомка, с которой я столько лет делил постель.