— Не беспокойтесь. Я сидел, положив левую руку на голое левое бедро, тогда как доктор Хэдлок одной рукой взялся за моё правое плечо, а пальцами второй обхватил культю. Седьмая строчка таблицы для проверки зрения гласила: «БОГСКОЗАЛ». Я задался вопросом, что же такое сказал Бог? Откуда-то издалека я ощутил лёгкое сдавливание. — Больно? — Нет. — Ладно. Вниз, пожалуйста, не смотрите, только прямо перед собой. Вы чувствуете мою руку? — Не очень. Слабо. Нажатие, — отозвался я. Боль действительно отсутствовала. Почему бы и нет? Рука, которой больше не было, заполучила своё (ручка уже лежала в моём кармане) и снова уснула. — А теперь, Эдгар? Можно мне называть вас Эдгаром? — Хоть горшком назовите, только в печку не ставьте. То же самое. Нажатие. Лёгкое. — Теперь можете посмотреть. Я посмотрел. Одна рука доктора лежала на моём плече, но вторая была в стороне. Не касалась культи. — Ой! — Ничего особенного. Фантомные ощущения — обычное дело. Я удивлён скоростью заживания. И отсутствием боли. Культю я сжимал достаточно сильно. Это хорошо. — Он вновь охватил рукой культю и поднял вверх. — Так больно? Я почувствовал едва заметную тянущую боль. — Есть немного. — Если бы не было, я бы встревожился. — Он отпустил культю. — Пожалуйста, смотрите опять перед собой, хорошо? Я подчинился и увидел, что сверхважная седьмая строка на офтальмологической таблице — «БОТСНОЭАП». Простой набор букв, ничего особенного. — Сколькими пальцами я прикасаюсь к вам, Эдгар? — Не знаю. — Вроде бы он совсем ко мне не прикасался. — Теперь? — Не знаю. — А теперь? — Тремя. — Он почти добрался до ключицы. И у меня возникла мысль (может, и безумная, но не вызывающая сомнений), что я почувствовал бы его пальцы, прикасающиеся к культе, если бы рисовал, как заведённый. Почувствовал бы его пальцы и ниже. В воздухе. И, думаю, он тоже смог бы почувствовать мою руку… после чего этот добрый доктор, вне всякого сомнения, с криком выбежал бы вон. Он продолжал осмотр — нога, голова. Послушал сердце, заглянул в глаза, сделал ещё много всего, принятого у врачей. Когда иссяк, велел мне одеться и пройти в конец коридора. Там меня ждал уютный, изрядно захламлённый кабинет. Хэдлок сидел за столом, откинувшись на спинку стула. На одной стене висели фотографии. Как я догадался, жены, детей и внуков доктора, но не только. На некоторых он пожимал руку Джорджу Бушу-первому и Мори Повичу[142] (по мне, интеллектуально равным друг другу), а одна запечатлела его с бодрой и красивой Элизабет Истлейк. Они держали в руках теннисные ракетки. Корт я узнал. Их сфотографировали в «Эль Паласио». — Полагаю, вам хочется вернуться на Дьюму и прилечь, разгрузить бедро? — спросил Хэдлок. — Уверен, к этому часу оно должно болеть, и готов спорить, оно жутко донимает вас в сырую погоду. Если вам нужен рецепт на перкоцет или викодин… — Нет, мне хватает аспирина, — ответил я. Сумев отказаться от сильных обезболивающих, я не собирался к ним возвращаться, болело бедро или нет. — Просто удивительно, что вы сумели восстановиться до такой степени. Думаю, мне нет нужды говорить, как вам повезло. Вы могли до конца жизни просидеть в инвалидном кресле и скорее всего дули бы в соломинку, чтобы привести его в движение. — Мне повезло в том, что я вообще остался жив, — уточнил я. — Если я правильно понимаю, ничего ужасного вы не нашли. — У меня ещё нет анализов крови и мочи, но пока могу сказать, что вы в полном порядке. Я могу назначить вам рентген правой стороны тела и головы, если вас тревожат какие-то симптомы, но… — Меня ничего не тревожит. — Кое-что меня всё-таки тревожило, но эти симптомы рентген бы не выявил. Как и причины, их вызывающие. Хэдлок кивнул. — Я так тщательно осматривал вашу культю, потому что вы не пользуетесь протезом. Подумал, может, у вас повышенная чувствительность. Или воспалён шов. Но всё хорошо. — Я просто ещё не созрел для протеза. — Вот и отлично. Даже лучше, чем отлично. Учитывая, какие у вас успехи. Как говорится, не чини то, что не сломано. Ваши картины… они потрясающие. С нетерпением жду выставки в «Скотто». Я возьму с собой жену. Она уже в предвкушении. — Это здорово. Спасибо вам. — Прозвучало банально даже для моих ушей, но я ещё не знал, как реагировать на такие комплименты. — И так уж вышло, что именно вы платите за пребывание в «Салмон-Пойнт». Грустно и смешно. Долгие годы — вы должны это знать — Элизабет приберегала этот дом для художников. Потом заболела и позволила сдавать, как и любой другой, хотя настояла на минимальном сроке аренды в три месяца. Больше — пожалуйста. Не хотела, чтобы в этом доме устраивали вечеринки весенние туристы. Доме, в котором жили легендарные Сальвадор Дали и Джеймс Бама.[143] — Не могу поставить ей это в вину. Место особенное. — Да, но мало кто из знаменитых художников создал там что-то выдающееся. А потом появляется скромный, обычный арендатор, строитель из Миннесоты, восстанавливающийся после несчастного случая, и… Элизабет, должно быть, очень довольна. — Как говорят в строительном бизнесе, это вы хватили через край, мистер Хэдлок. — Джин, — поправил он меня. — И люди, которые слушали вашу лекцию, так не думают. Вы выступили прекрасно. Я только сожалею, что Элизабет при этом не присутствовала. Она бы гордилась собой. — Может, ей удастся приехать на открытие выставки? Джин Хэдлок покачал головой, очень медленно. — Я в этом сомневаюсь. Она боролась с Альцгеймером изо всех сил, но наступает момент, когда болезнь просто берёт верх. Не потому что пациент слаб, просто таково его физическое состояние. Это как рассеянный склероз. Или рак. Едва проявляются первые симптомы — обычно это потеря краткосрочной памяти, — часы начинают отсчёт. Похоже, время Элизабет на исходе, о чём я очень сожалею. И я понимаю, как и большинство ваших слушателей, что вся эта суета вам не по нутру… — Будьте уверены. — …но если бы Элизабет попала на выставку, она бы так радовалась за вас! Я знаю её большую часть своей жизни и могу сказать, что она взяла бы под контроль всё, включая развешивание картин. — Хотелось бы мне встретиться с ней в те годы. — Удивительная женщина. Ей было сорок пять, а мне двадцать, когда мы выиграли микст на любительском теннисном турнире в клубе «Колония» на Лонгбоут-Ки. Я как раз приехал на каникулы из колледжа. Кубок всё ещё у меня. Думаю, и она где-нибудь хранит свой. Его слова напомнили мне фразу: «Вы её найдёте, я уверена». Но прежде чем я успел подумать, откуда она взялась, в голову пришла другая мысль. Связанная с тем, о чём шла речь сегодня. — Доктор Хэдлок… Джин… Элизабет писала красками? Или рисовала карандашом? — Элизабет? Никогда, — и он улыбнулся. — Вы в этом так уверены. Это точно. Я спросил её однажды и хорошо помню тот случай. В город с лекцией приехал Норман Рокуэлл. Он не остановился в вашем доме, предпочёл «Ритц». Норман Рокуэлл — трубка и всё такое! — Джин Хэдлок покачал головой, теперь он широко улыбался. — Господи, какой поднялся шум, какие были крики, когда Художественный совет объявил о приезде мистера «Сэтедэй ивнинг пост».[144] Идея принадлежала Элизабет, и ей нравился весь этот ажиотаж. Говорили, что желающих послушать лекцию хватит, чтобы заполнить стадион Гриффина на Бен-Хилл… — Он заметил недоумение на моём лице. — Флоридский университет. Болото, откуда живыми выползают только «Аллигаторы». — Если вы говорите о футболе, то мой интерес начинается «Викингами» и заканчивается «Упаковщиками».[145] — Дело в том, что я спросил Элизабет о её способностях как художника по ходу всей этой шумихи. И нужно сказать, на Рокуэлла народ пришёл, причём не в аудиторию Гелдбарта, а в Городской центр. Элизабет рассмеялась и ответила, что она едва сможет нарисовать человечка из палочек и кружочков. Она ещё воспользовалась спортивной метафорой, вот почему я, вероятно, подумал об «Аллигаторах». Сказала, что она такая же, как и многие богатые выпускники колледжа, только её интересует живопись, а не футбол. Она сказала: «Если не можешь быть спортсменом, дорогой, тогда поддерживай спорт. И если не можешь быть художником, корми их, заботься о них, обеспечь место, где они могли бы укрыться от дождя». Но талант к живописи? Нет, нет и нет. Я хотел рассказать ему об Эгги Уинтерборн, подруге Мэри Айр. Потом прикоснулся к красной ручке в моём кармане и решил, что не стоит. Решил, что хочу совсем другого: вернуться на Дьюма-Ки и рисовать. Картина «Девочка и корабль № 8» была самой грандиозной и смелой из всего цикла, самой большой и самой сложной, и я её уже практически закончил. Я встал и протянул руку. — Спасибо вам за всё. — Пустяки. Если вы передумаете, и вам потребуются болеутоляющие посильнее… iv Разводной мост на Дьюма-Ки подняли, чтобы пропустить в сторону Залива дорогую игрушку какого-то богача. Сидя за рулём «малибу», Джек восхищённо смотрел на девушку в зелёном бикини, которая загорала на палубе. Радиоприёмник был настроен на волну «Кости». Закончилось рекламное объявление салона, торгующего мотоциклами (на «Кости» обычно рекламировали продажу мотоциклов и услуги по ипотеке), группа «Who» заиграла «Magic Bus». Культя зачесалась, начала зудеть. Зуд медленно усиливался и распространялся вниз. Я чуть прибавил звука. Потом сунул руку в карман и достал ручку. Не синюю, не чёрную; она была красной. Повертел её в лучах заходящего солнца. Открыл крышку бардачка, порылся внутри. — Помочь что-то найти, босс? — Нет. Поглядывай вон на ту крошку. Я справлюсь сам. Я вытащил купон на бесплатный «Чекере НАСКАР бургер» («Ты должен есть!» — гласила надпись на купоне). Перевернул. На обратной стороне текста не было. Я работал быстро, не думая. Закончил ещё походу песни. Под маленькой картинкой написал пять печатных букв. Сама картинка напоминала те завитушки, которые я рисовал в другой жизни, разговаривая (обычно с каким-нибудь кретином) по телефону. Пять букв: «ПЕРСЕ» — название моего загадочного корабля. Только я не был уверен, как именно нужно произносить это слово. Я бы поставил ударение на втором слоге, но тогда слово звучало бы почти как «Персей», а я считал, что следовало ограничиться «персе». — Что это? — спросил Джек, глянув на рисунок, а потом сам же и ответил: — Маленькая красная корзина для пикника. Симпатично. А почему Персей? — Надо говорить — персе. — Как скажете, босс. Шлагбаум у въезда на мост поднялся, и Джек покатил на Дьюма-Ки. Я смотрел на маленькую красную корзину для пикника (только думал, что её следует называть плетёнкой, раз уж изготовили её из сплетённых ивовых прутьев) и гадал, почему она кажется мне такой знакомой. Потом до меня дошло, что знакома мне не сама корзина, а фраза о ней. В ту ночь, когда я привёз Уайрмана из Мемориальной больницы Сарасоты, Элизабет сказала: «Поищите корзинку для пикника няни Такой-то». Это было в последний вечер, когда я видел Элизабет в compos mentis,[146] теперь я это осознавал. «Она на чердаке. Она красная». И: «Вы её найдёте, я уверена». И: «Они внутри». Только когда я спросил, о чём она говорит, она мне ответить уже не смогла. Здравый ум её покинул.